Православные отмечают день памяти Димитрия Угличского

МОСКВА, 28 мая — РИА Новости, Сергей Проскурин. Православные отмечают день памяти благоверного царевича Димитрия. В том, как погиб младший сын Ивана Грозного, много неясного, хотя вроде бы все со школьной скамьи знают имя и мотив убийцы. Ученые давно подозревали: что-то в этой версии не сходится.

Удивительно, но формально знаменитое Угличское дело завершилось аж в 1888 году. Тогда из Тобольска по личному распоряжению императора Александра III — без языка и уха (крепления) — вернулся набатный колокол.

Именно его звон почти 300 лет назад, 28 мая 1591-го, возвестил угличанам о большой беде. Началась суматоха. И по городу тут же разнеслось: "Убили, зарезали". Кто бил в набат, кто первым пустил страшные слухи — обо всем по порядку.

Горькая ирония: наследникам Ивана Грозного — столь могущественного правителя — не суждено было прожить долго.

Первый сын, Дмитрий, умер в младенчестве. Второму — Ивану — судьба отмерила неполных 30 лет. Его сразила не то болезнь, не то гнев родителя (сюжет, увековеченный на полотне Ильи Репина). Третий, Федор, дождался царского венца, но с юности слыл слабохарактерным и интереса к делам государственным не проявлял. Именно на нем и пресеклась династия Рюриковичей.

Самый младший сын, тоже Дмитрий, рос смышленым и шустрым. Одна напасть — с малолетства страдал "черной немочью" (эпилепсией). После смерти Грозного мальчик унаследовал самый малый из уделов — в Угличе. Другого и не ожидалось. Ведь мать Дмитрия Мария Нагая — седьмая по счету жена царя. И в очереди на наследство она стояла в самом конце.

Жизнь в маленьком городке на волжских берегах была более чем размеренная. Даже в тот злополучный день ничто не предвещало беды. В тереме хлопотала дворня — время обеденное. Мать с царевичем только-только вернулись со службы. И Мария отпустила сына поиграть с "робятками-жильцами" — детьми прислуги. А чтоб худого не случилось, к "болезненному дитяти" приставили целый штат нянек: мамку Василису Волохову, кормилицу Арину Тучкову и постельницу Марью Колобову.

Ребята начали забавляться в "сваю": метали железную заточку — "тычку" — в лежащий на земле обруч. Кто попадет в самый центр, тот и победил. В этот-то момент со двора и послышались женские крики. И забил тот самый "ссыльный" колокол.

Прибежавшие на звон горожане сперва решили, что начался пожар. Углич действительно затем охватило пламя. На площади тут же появились братья Марии Нагой — Григорий и Михаил. Они уверяли толпу, что царевича зарезали и виновников надо наказать.

Жертвами народного гнева стали те самые "робятки" — Осип, сын мамки Волоховой, и Даниил с Микитой — дети фактического правителя удела Углича, дьяка Михаила Битяговского. Позднее расправились и с ним. А заодно перебили полтора десятка его слуг.

Весть о случившемся быстро достигла Первопрестольной. Царский шурин и реальный хозяин Москвы Борис Годунов спешно послал в Углич целую следственную комиссию. Возглавил ее боярин Василий Шуйский. Дознаватели опросили почти 150 человек. Не беседовали лишь с Марией Нагой. Она, как следует из материалов дела, твердила одно: "Дело учинилось грешное, виноватое". Окончательный вердикт — несчастный случай: "Царевичю Дмитрею смерть учинилась Божьим судом".

Но вот вопрос: почему многие до сих уверены, что в гибели малолетнего Дмитрия повинен Годунов? Странно, ведь следствие началось по его инициативе. Первый ответ, конечно: виноват Пушкин. В его трагедии царь Борис показан коварным злодеем с "кровавыми мальчиками" в глазах. Но одному ли поэту держать ответ перед историей?

В середине 1990-х известный медиевист Владимир Кобрин в книге "Кому ты опасен, историк?" привел несколько документальных фактов в пользу версии о "грехе Борисовом". В частности, исследователь ссылается на воспоминания английского дипломата Джилса Флетчера. Тот посетил Москву в 1588-м.

"Жизнь его (Дмитрия. — Прим. ред.) находится в опасности от покушений тех, которые простирают свои виды на обладание престолом в случае бездетной смерти царя", — писал иностранец. Другие иноземцы — немецкий посланник Конрад Буссов и голландский посол Исаак Масса — были свидетелями той ненависти, что юный царевич питал к Годунову: ребенок при всех дерзил ему и грозил кровавой расправой.

Выходит, повод опасаться Дмитрия у Бориса все-таки был. Тем более бояре при выборе наследника в любом случае отдали бы предпочтение Рюриковичу (пусть даже незаконнорожденному). А Годунов — хоть и царский шурин, но выскочка — останется не у дел. Правда, этой версии громко возражает здравый смысл. "Зачем убийцам вместо тихого яда действовать звонким ножом?" — вопрошал еще в середине XIX века историк Михаил Погодин.

Ученые долго и кропотливо искали ответы в материалах следственного дела. Оно, кстати, в отличном состоянии. В 1970-х историк Руслан Скрынников проделал колоссальный труд: изучил рукописи и сопоставил все показания. И в итоге оправдал Годунова.

Например, братья Нагие уверяли: их сестра первой оказалась на месте происшествия. Следовательно, своими глазами видела, что случилось, и может назвать убийц.

"Но братья, по словам горожан, были мертвецки пьяны в тот день, — подмечает Скрынников. — Да и Мария, оказавшись возле тела, вела себя более чем странно: не оплакивала сына, а схватила полено и начала избивать мамку Волохову".

Одновременно она выкрикивала имена "заговорщиков". И делала это, как оказалось, сознательно. Русский историк обратил внимание на рассказ одного дворового — стряпчего Семейки Юдина. Мол, накануне трагедии Михаил Нагой и де-факто хозяин Углича Битяговский сильно повздорили. Царицын брат требовал денег сверх "государева указу", но получил отказ. И таких мелких склок было немало.

В свою очередь, дьяк Битяговский — ставленник Годунова. Заведовать финансами в удельный город он прибыл незадолго до приезда Марии с сыном. Получалось, делает вывод Скрынников, Нагие использовали смерть Дмитрия, чтобы поквитаться с ненавистным Борисом. Но детали плана никто из них не продумал.

Современных же историков заинтересовали другие слова стряпчего Юдина. В момент трагедии он был в тереме и видел, как царевича вдруг "бросило <...> о землю и било долго, и он накололся ножем". Это свидетельство побудило доктора исторических наук, сотрудника Института всеобщей истории РАН Любовь Столярову и врача-психиатра Петра Белоусова вернуться к диагнозу Дмитрия — эпилепсии.

Из материалов дела становится ясно, что мальчик болел с рождения. А последний припадок, очень сильный, произошел за три дня до смерти. К приступам добавлялись "нецевеньи" — помрачение сознания: ребенок мог нанести раны себе и окружающим. Мамка Волохова, например, вспоминала, как царевич "отъел руки" дочери Нагого и "поколол" гвоздем мать.

Стряпчий Юдин точно указал: Дмитрия "било долго". Петр Белоусов отмечает, что обычный эпилептический припадок длится всего несколько мгновений. А в данном случае правильнее говорить об эпилептическом статусе: припадки следуют один за другим и переходят в агонию.

Мамка Волохова помнила, как в этот момент нож пришелся мальчику прямо по горлу. Но фонтана крови, подметили Белоусов и Столярова, не было. Это указывает на то, что крупные сосуды не повреждены. Значит, о намеренном увечье говорить не приходится. Так ученые сделали вывод: смерть наступила не в результате ранения или самоубийства, всему виной проклятая "черная немочь".