Российский режиссер Николай Лебедев, снявший "Легенду №17", "Экипаж" и "Нюрнбергскую историю", спустя 81 год после гибели своего дяди при освобождении Вены узнал, что могила, которую его семья безуспешно искала десятилетиями, сохранилась. Он приехал в Австрию, чтобы побывать на месте захоронения. В беседе с корреспондентом РИА Новости Светланой Берило режиссер рассказал, как поиски дяди, начатые его отцом после войны, переплелись с его собственной кинематографической историей и спустя десятилетия привели его к событиям 1945 года.
— Изменилось ли ваше отношение к фильму "Нюрнбергская история" после того, как вы приехали в Вену и побывали на месте захоронения дяди? Можно ли сказать, что этот фильм имеет для вас личное семейное измерение?
— Мне кажется, именно поэтому я и взялся за эту историю. Мне хотелось рассказать не просто о войне и Нюрнбергском процессе, а о человеке, его судьбе и о том, что с ним происходит после войны.
Каждый фильм — это огромная часть жизни. И это правда, это не слова. Создание каждого фильма занимает несколько лет. Ты круглосуточно погружен в историю картины и ее персонажей. Впрочем, это вообще отличительная черта творческих профессий. Когда я работал журналистом, я ходил на работу, но все равно, возвращаясь домой, думал о людях, с которыми встречался, описывал их. Ты не работаешь от звонка до звонка, ты не включаешься в девять и не выключаешься в шесть, ты все время в этом цикле.
А когда создается фильм, ты закручен в круговорот событий, эмоций — невозможно снимать кино иначе. Ты рассказываешь те истории, которые тебя не просто волнуют до дрожи, а которые ты не можешь не рассказать. Вот в чем дело. В своем кино я рассказываю разные истории о разных людях. Но на самом деле, оглядываясь назад, я понимаю, что все равно все время рассказывал о себе, о своих близких и о том, что меня волнует больше всего на свете. "Нюрнберг" мне захотелось сделать, чтобы почти напрямую рассказать о родных людях. История человека, который ищет следы своего брата, — это история моего отца. Героя зовут Игорь — так звали моего отца. Лена — это имя моей матери. Николай, брат, которого ищет Игорь Волгин, — имя моего дяди, моего деда и мое собственное. Отец назвал меня в их честь. И, в общем, это такой очень личностный рассказ о моей семье и о боли отца, который всю жизнь искал брата и так и не нашел. Отец был ребенком, когда началась война, ему было девять. Брат был старше на пять лет. Когда Николай – так звали брата моего отца – погиб на войне в апреле 1945 года, моему отцу было 14, Николаю — 19. Об этом отцу написал сослуживец дяди, потому что они пообещали, что если с кем-то из них что-то случится, то второй обязательно напишет. И отец получил письмо уже в мирное время. Это было летом, по-моему, в июле 1945 года. И с той поры он был просто одержим. Он хотел найти следы своего брата. Его отец, мой дед, военврач второго ранга Николай Николаевич Лебедев, погиб под Харьковом в 1942 году. Там был котел, найти следы было невозможно. Мы знаем только примерно, где это было — под Харьковом, и все. А тут отец очень надеялся, что найдет. В шестидесятых годах он приезжал в Австрию. Я уж не знаю, как он пробился. Он был пограничником, но к тому времени уже ушел из армии, работал на заводе, был начальником цеха. И он как-то нашел возможность проникнуть сквозь "железный занавес" и приехал сюда, искал следы, но не нашел. И он продолжил искать всю жизнь. Когда его не стало в 1992 году, еще долго, месяцы и даже годы приходили ответы из Красного Креста, из различных поисковых организаций. И это было такое странное эхо, знаете, удивительное.
Мы с братом искали тоже. Я писал сюда, в русские газеты. Никто толком не мог ответить, кроме, кстати, Петра Сиксля, который занимался этим. Он создал огромный список всех, кто погиб в Австрии, — практически поименный список советских граждан. Невероятная работа. Он мне ответил и прислал ссылки. Однако в них содержалась лишь общая информация, которую я уже знал, без конкретизации. Я не понимал, куда мне обращаться. Потом я нашел карту захоронения. Более того, у меня был поименный список воинов и даже схема братской могилы.
И все говорили, что, вероятно, произошло перезахоронение, что его не оставили на прежнем месте. Мы обращались в архив в Подольске, в министерство обороны, куда только не обращались. Однако ситуация стояла на месте. А затем произошло чудо. Я написал сюда, и посол Андрей Юрьевич Грозов и советник Станислав Иванович Смирнов мне ответили. Это было летом нынешнего года. Они подтвердили, что навели справки – перезахоронения не было. Значит, прах по-прежнему там, и эта могила тоже там.
К моему приезду они проделали огромную работу. Я даже не рассчитывал на это. Они нашли документы, все проверили. У меня есть карта, и на ней обозначены две могилы. Это карта Лаксенбурга, вернее, окраины городка, карта железнодорожной развязки. Вот список, где имя моего дяди — Николай Николаевич Лебедев. В одной могиле десять человек, а в могиле дяди — 37 человек. И вот поименный список. Даже указано, как они лежат. Это архивные документы, которые были выложены в интернете. Я их нашел.
Это очень странное чувство, потому что все это продолжалось больше 80 лет — 81 год. И действительно, когда думаешь о том, как странно переплетаются человеческие судьбы… Я думаю, что где-то родственники их ищут. Но не все же могут так сорваться и приехать. И не всегда знаешь, как вести такие поиски. Андрей Юрьевич сказал, что они сделают кенотаф при братском захоронении на кладбище Лаксенбурга, где будут поименно названы все эти ребята. Если посмотреть на годы их рождения, они были совсем молодые — им всем было по 19-20 лет.
Я хочу высказать слова бесконечной благодарности Андрею Юрьевичу и Станиславу Ивановичу за то, что они поддержали меня и помогли. Да, кто ищет, тот всегда найдет. И никто не забыт, ничто не забыто, если мы сами не забываем.
— А для вас фильм обрел какой-то новый смысл после того, как поиски вашего дяди получили такое логическое завершение?
— Знаете, мы предсказываем себе судьбы в фильмах часто. В картине в финале идет титр о том, что могилу брата, которую искал главный герой, все-таки нашли много лет спустя. И на экране возникает эта могила – она у самой дороги. Но герой проходит мимо, не зная об этом, он прошел совсем рядом, как и мой отец. Он ведь действительно был здесь и не нашел. А мы сейчас, смотрите: 81 год спустя — и все-таки нашли. Дело в том, что в таких историях – боль наша, судьба наша, наших близких. Это наша собственная генетическая память. Я-то его не знал, как вы понимаете, своего девятнадцатилетнего дядю, погибшего за двадцать один год до моего рождения. Но отец так скучал по нему, так тосковал и так жаждал найти могилу, что я, конечно, не могу не испытывать такое соединение и с отцом, и с дядей, отчасти и с дедом, со всем родом. И я понимаю, понимаю, сколько миллионов людей точно так же чувствуют связь со своими близкими, прерванную, потерянную связь, но все-таки они в этой связи очень нуждаются. Это правда необходимо нам всем.
Это очень трудно выразить словами, вообще невозможно выразить. Это действительно какое-то странное, горькое счастье.
Мне только жаль, что моего брата Сергея нет здесь. Потому что мы вместе искали. Он не смог приехать. Он в Москве. Я ему записал видео, конечно, и фотографии отправлю.
— Вы говорили, что раньше никогда не думали, что будете снимать фильм о войне. Что в итоге стало тем толчком, который привел вас к этой теме?
— Такая большая страна. И столько боли связано с этой страшной войной. Я никогда не думал, что буду снимать фильм об этом. Никогда. Отец смотрел и пересматривал фильмы о войне, для него это было очень важно, он собирал литературу, мемуаристику. А я смотрел просто человеческие фильмы: "Летят журавли", "А зори здесь тихие", "Балладу о солдате". Но я никогда не думал, что сам сниму сначала "Звезду", а теперь вот "Нюрнбергскую историю". Я думаю, что это мой внутренний диалог с ушедшими близкими. Не общие слова или призывы, а именно это. Ты понимаешь, что ты не можешь ни сказать, ни выразить свою признательность.
Как Пушкин писал: "Любовь к родному пепелищу, любовь к отеческим гробам". Это важно. Важно, потому что что-то должно быть, кроме сиюминутного, что нас не просто держит на плаву, что является основой нашей памяти о близких, чувство человеческого достоинства, чувство признательности. Понимаете? Поэтому я стал рассказывать эту историю. "Нюрнбергская история" — это на самом деле оригинальная версия фильма "Нюрнберг". Это изначальная структура, на которой строился сценарий, так был снят и смонтирован фильм. Но он очень большой получился, слишком объемный для того, чтобы воспринять его кинозрителю. Сесть в кинотеатре и, не отрываясь, смотреть два с половиной часа сложно, поэтому мы убрали из него три линии. Важные, которые я очень любил.
На показе в посольстве России в Вене в сентябре я впервые со зрителями увидел на экране полную версию картины. Она вышла сейчас в четырех сериях, но здесь ее соединили. И я боялся, что будет длинно и сложно воспринять. По частям она воспринимается, это я знал. Как будет целиком — не понимал. И меня поразило, что, оказывается, все очень целостно смотрится, как единое кино, это абсолютно так сработало. Не могу утверждать, что в обычных кинотеатрах аудитория смотрела бы так, как смотрели зрители в посольстве. Но как бы то ни было, меня тронула реакция аудитории.
— Какова была реакция?
— Очень человеческая. Очень. Мне нравится, что картину не воспринимают как газетно-политическое высказывание. Воспринимают ее в морально-нравственном ключе. Конечно, это картина, которая говорит о сохранении человеческого в человеке, несмотря ни на что. Картина, которая пытается понять человека в самых сложных ситуациях, которая призывает к пониманию друг друга, к состраданию. И она рассказывает человеческую историю, историю человека, который движется через послевоенный ад, пытаясь после пережитого на войне, после разрушения всех основ найти себя прежнего. И помогает ему в этом, конечно же, любовь и надежда. Наверное, звучит банально, но это же правда. Иначе не выжить в этом мире, особенно когда сталкиваешься с такими катастрофами.
— Есть ли планы на показ фильма в других европейских странах?
— Его периодически показывают в Европе. Но в связи со сложными происходящими событиями не так широко, как хотелось бы. Например, я был в Болгарии, в Софии, его там тоже хорошо принимали. Правда, там была показана киноверсия – сокращенная по сравнению с тем, что увидели зрители в Вене. Я очень рад, что здесь посольство решило показать фильм в полном объеме, целиком, четыре серии вместе. В таком виде, как я сказал, его на публике никто не видел. Он вышел на стримингах, но на телевидении еще нет. И в этом смысле это премьера картины.
— Сейчас у вас не появились мысли о новой картине на эту тему?
— Нет. Вы понимаете, какая штука… Это, опять же, очень странный процесс. Ты иногда не понимаешь, почему тебя вдруг повлекло в сторону той или иной темы. Возникает некий поток – то ли снаружи, то ли внутри тебя – который определяет направление идей. И это очень причудливый, почти неконтролируемый процесс. К примеру, создавая "Звезду", я искренне полагал, что это дань памяти моим близким, погибшим на войне. Но это было рассудочное рассуждение. На самом деле, как сейчас понимаю, мне просто очень важно было высказать свои чувства, которые я испытывал к отцу и к его отношению к этой теме. Это был мой диалог с ним, а через него — диалог с этим ушедшим поколением. И дань памяти ребятам, сгоревшим в пламени войны, чтобы мы могли жить.
"Нюрнберг" по-другому зарождался: я посвящал картину родителям. В ней сформулирован взгляд на проблемы и боль ушедших поколений, на их чаяния. И попытка понять их. И если она удалась, я счастлив. Собственно, этим и дороги нам фильмы, книги, произведения изобразительного искусства, потому что мы узнаем свои эмоции в них. Тогда это работает для нас. Экранные образы важны, когда они - отражение нашего мира. Неожиданное, но зачастую такое пронзительное.
— В фильме много актеров и специалистов из разных стран. Что дала вам эта международная работа?
— Это была потрясающая команда. Специалисты из самых разных стран. Мой оператор Ирек Хартович был американец, поляк по происхождению, он долгое время жил в Америке, больше сорока лет. Мой постоянный соавтор в течение почти четверти века. Катерина Ульрихова – наш исполнительный продюсер из Чехии. Брайан Каспе и Дэниэл Барнс – американцы, снявшиеся в ролях американцев - полковника Гудмана и фотокорреспондента Тэда. Американский актер датского происхождения Карлсон Норгаард играл Геринга. Датская актриса Лаура Бах играла Грету. Английская актриса Шарлотта Харвуд играла американскую журналистку Нэнси. Австриец Вольфганг Черни играл Хельмута. Клаус Шиндлер, немецкий актер, играл другого злодея - добропорядочного господина Швентке. Прекрасные актеры Маркус Кунце, Йоахим Пауль Ассбек, Людвиг Холлбург, Торстен Крон, Марита Маршалл - все они тоже из Германии. Сербский актер Алан Блажевич в роли Паулюса. Грузинский актер Зураб Кипшидзе в роли академика Орбели. Российские исполнители. Сергей Безруков – главный обвинитель от Советского Союза Руденко. Евгений Миронов, с которым мы вместе сделали не одну картину, как и с Сергеем Кемпо, который сыграл главного героя – Игоря Волгина. Любовь Аксенова – Лена. Понятно, что еще и российские продюсеры – Мария Журомская, Эльмира Айнулова, Аркадий Фатеев. Второй режиссер Жанна Полякова. Болгарин Петр Мечков — еще один второй режиссер, с которым мы сделали несколько фильмов. А еще художники, музыканты, работники производственных цехов, съехавшиеся для создания фильма из разных концов света. Всех не перечислишь. Просто гигантское количество людей. Мы ни разу не поссорились. Мы всегда находили общий язык. Мы чувствовали друг друга, потому что мы занимались общим делом.
Мне кажется, это вообще такая модель правильного устройства мира — наша съемочная группа. Я просто даже думаю: господи, политикам хорошо бы у нас поучиться. Правда. Можно шутить на эту тему, а может, просто посмотреть, как люди могут взаимодействовать при разнице интересов, систем, политических взглядов и так далее. Как они могут уважать мнение друг друга, оставаясь на своих позициях. Или меняя собственное мнение, если они находят смысл в словах оппонента. Но делать дело вместе. Мне кажется, вот это очень важный для меня был урок.
— Где вы снимали картину и сколько времени заняла работа над ней?
— Мы снимали картину в Чехии, в России — в Москве, в Подмосковье, в Калининграде. На "Мосфильме" были построены декорации, например, зал 600, где проходили заседания трибунала. И только в этом зале каждый день снималось около 500 человек. Фильм снимался 70 съемочных дней.
А сценарий я писал года полтора — писал, переписывал. В его основе лежит роман Александра Звягинцева "На веки вечные".
Съемки — это самый быстрый процесс. Да, сложный очень. Но не единственно важный. Работа идет, когда пишется сценарий, когда делается проект, готовится режиссерский сценарий, раскадровки, концепты. И поиск актеров, репетиция — это все то, что происходит, что называется, за кадром. А еще есть важнейший период, когда монтируется фильм, озвучивается, когда пишется музыка и создается компьютерная графика. И он занимает порой год-другой. Все те вещи, которые публика не знает, не видит, но на самом деле без этого кино не будет.
— Какие впечатления остались от съемок в Калининграде?
— Это было удивительно. Я не помню такого. Мы снимали несколько дней, по-моему, четыре дня, сцены у Дворца правосудия. Это было, на самом деле, здание биржи, старое немецкое здание биржи. И в нем сейчас музей изобразительных искусств. Это кинематографическое здание, потому что "Отец солдата" снимали в этом здании. Какие-то еще фильмы очень известные. И мы построили вокруг него огромный декоративный забор, возвели гигантские зеленые экраны, чтобы затем впечатывать новые пейзажи, - руины послевоенного Нюрнберга. Это здание стоит рядом с огромным мостом через реку. В фильме вы его не увидите, потому что там мы использовали графику и прочее. В шесть утра каждый день я приезжал на площадку. А там уже стояли люди на мосту. Когда идет работа, я не вижу, что происходит вокруг. Но иногда ты вскидываешь глаза — и вдруг видишь: толпа огромная вот так вот через весь мост. И я думаю: надо же, ну что же такого? Обычный съемочный процесс. А они стоят и смотрят – 14 часов кряду! Городским властям даже пришлось наполовину перекрыть автомобильное движение, так много было людей. Мы заканчиваем съемку, уже ночь. Десять вечера, я поднимаю глаза — толпа! Мы уже собираем осветительные приборы и прочее, прощаемся. Я иду после съемки, чтобы хоть немножко перевести дух, пешком в гостиницу. Иду, а толпа не расходится. Надо же, как интересно. Людей все-таки привлекает кино по-прежнему. Это очень ценно, потому что кино, конечно, это волшебство. И здорово, что люди сохраняют в себе это ощущение волшебства. Вот такое ощущение волшебства кино я испытал и на просмотре "Нюрнбергской истории" – благодаря эмоциям, которые наблюдал на лицах зрителей.
Я хотел бы еще раз поблагодарить российское посольство в Австрии за организацию этого показа. И, конечно, за помощь в моих поисках могилы девятнадцатилетнего дяди, теперь благодаря действиям посла Андрея Юрьевича Грозова, советника посольства Станислава Ивановича Смирнова и всех, кто к этому причастен, имя моего навсегда оставшегося девятнадцатилетним дяди увековечено на воинском обелиске там, где он сложил голову ради нас с вами. В такие моменты и вправду чувствуешь, что есть вещи и понятия, которые всех нас объединяют и делают лучше. Это на самом деле очень важно.
