Владимир Стержаков — о Мариуполе, "Марике", родном Таллине и жизни в 90-е

— Я не совсем себе доверяю после первого прочтения сценария — свойство характера. Если потом мысленно к нему возвращаюсь, значит, он меня держит. Но все равно даю его прочитать моим сыновьям, жене. С "Мариком" было единогласное семейное решение, что сценарий очень сильный, выстраданный, нужно отбросить все сомнения и работать в этом проекте. Я оставил все свои дела ради съемочной экспедиции, которая длилась несколько месяцев.

— Мы с Егором знакомы очень давно. Но, знаете, мой педагог, великий актер Евгений Александрович Евстигнеев всегда говорил, что всегда ровное настроение бывает только у идиотов. А у нас, конечно, были поиски, терки, недопонимания. Но я прошел Школу-студию МХАТ и воспитан так, что все равно должен доверяться режиссеру. Я предлагал свои какие-то варианты, ходы, Егор настаивал на своем, и я делал на сто процентов то, что он требовал. Именно требовал. И я убедился в том, что он был прав. Он меня и вообще всех актеров победил, это хороший командир, хороший режиссер. Егор всегда был собран, и, что очень важно, он один из редчайших режиссеров, которые сначала устраивают репетиции. Нам это очень помогало.

— У нас с ним абсолютно одинаковая потребность — всегда помогать страдающим, переживающим, слабым людям. С этим тяжело жить в современном мире. У меня всегда был девиз: счастье — это когда тебя кто-то ждет дома. А Шумовича никто дома не ждет. Ну не сложилась у него личная жизнь, хотя он добрый, хороший, исполнительный человек, книгочей, прекрасно знает культуру. Он мне очень близок.

— Было очень жарко, просто пекло, ни капельки дождя, безветрие. Мы снимали среди разрушенных зданий, возле "Азовстали". У нас в скорой помощи был микроавтобус — "буханка". И вот представьте: на улице в тени плюс 35, машина стоит на солнцепеке, мы втроем, актеры, туда залезаем, там еще две камеры, звук, парень, который фокус наводит, — забита "буханочка". Чувствуешь себя шашлычком.

А море там прекрасное, вода чистейшая, все купаются.

Конечно, у людей, которые живут рядом с этими разгромленными домами, совсем другой взгляд на жизнь. Они с нами делились очень тяжелыми личными трагическими воспоминаниями.

— Я в этой базе уже очень давно. По-моему, с первого дня. Я не обращаю на это внимания, это не мешает мне ни жить, ни работать, ни любить, ни со студентами заниматься. Что поделать, где-то есть те, кто считает нас людьми второго сорта. Да и бог с ними. Пускай они с этим живут.

— Вы представить не можете, как я скучаю по Таллину! Я там не был более десяти лет. У меня вся родня там — сестры, племянники, внучатые племянники, тетя. Конечно, мы все время связываемся. Сейчас я это говорю, и меня уже захлестывают эмоции, до слез. Потому что теперь практически невозможно мне туда поехать.

Представляете, мы — дворовые пацаны таллинские — дружим до сих пор. А в мае встретились с одноклассниками спустя 50 лет после окончания школы. Собрались в Питере, и нам двое суток было мало на общение. Это было счастье!

— Да. Такой легкий прибалтийский акцент, мелодика речи своеобразная, потому что все вокруг так говорили, и ты волей-неволей перенимал. Поэтому, когда я поступил в Школу-студию МХАТ, мне дали полгода, чтобы исправить этот акцент. И я работал каждый день — стоял под дверьми у педагога по сценической речи, приходил к ней домой. На зачете по сценической речи после первого семестра мне сказали, что все, акцента нет, продолжаешь учиться. А иначе могли отчислить.

— Я не мыслил свою жизнь вне театра, поэтому готов был терпеть до последнего. Вот сейчас не могу своим сыновьям объяснить, что в 90-х в магазинах ничего не было, что был сплошной криминал, кино не снималось, в театры не ходили, зарплаты были очень маленькие. Поэтому, стиснув зубы, по ночам разгружал вагоны, собирал пустые бутылки. Но у меня было внутреннее убеждение, что это вечно продолжаться не может, что все будет хорошо. И я оказался прав. Но тогда было очень много отчаяния. Помню, шел на репетицию к 11 часам, не спал суток двое. Иду и реву — разгружал вагоны с мороженой рыбой, и меня обманули, недоплатили и в лицо смеялись. Мне встречается наш главный гример Николай Митрофанович — интеллигентнейший человек. Спрашивает, что со мной такое. Я говорю, что почти сдался, нет сил больше, ухожу. Он меня успокоил, я остался театре. Очень ему благодарен, что тогда он нашел правильные слова.

— Самое сложное — заставить их работать круглосуточно, без выходных. Потому что, как правило, они поступают абсолютно неподготовленными, очень мало знают и видят. Они отравлены соцсетями, блогерами, тик-токами, которые не развивают человека, никакой там работы мысли не происходит. Второе, что меня поражает, — они не наблюдают жизнь, эмоции людей. Ведь основа актерской профессии — знание жизни вокруг тебя.

А то, что ребята от природы талантливые, — это несомненно.

— Не все осознают. Есть такая поговорка: жалея ребенка, ты губишь его. Перефразирую: жалея студента, ты губишь его. Нужно работать ежеминутно, "через не могу", входя в эту профессию. Только тогда будет толк.

— Я не люблю город, хотя всю жизнь в нем живу. Это моя личная трагедия. Я люблю тишину, где нет людей. Знаете, иногда успокаиваю себя, фантазируя, что иду где-то на природе, в косоворотке, с посохом в руке, вокруг меня собаки бегают, птицы летают, я их кормлю, разговариваю с деревьями. Как я рано утром выхожу, по росе, когда солнце только встает. Или зимой выхожу в валенках, с морковкой для зайцев. Я на даче приручил ежика: покупаю курятинку, подбрасываю на тропинку и вечером смотрю, как он приходит. Приручил диких уточек — хлопаю в ладоши, и они ко мне прилетают, я их кормлю. Покупаю фундук, белочка ко мне прибегает. С женой ездили в этом году отдыхать, я там всех котов местных кормил. Завидев меня, они уже бежали — хвосты трубой. Аж неудобно. Вот это все мое. А то, что касается удочки, я ведь вырос на море, это моя страсть. Мой ближайший друг — тоже заядлый рыбак. К счастью, он не артист, с ним не надо о профессии разговаривать, мы говорим о природе, о жизни. Я романтик.

— У меня всю жизнь собаки. Сейчас девочка джек-рассел, очень почтенного возраста — 15 лет. Уже два года, как она ничего не видит, не слышит. Она вырастила моих мальчишек, я ей очень-очень благодарен. Сыновья ее на руках на улицу выносят, ухаживают за ней.

— Мы уже 35 лет с супругой, которая меня полностью понимает, это мой воздух, мое солнце, невероятного добра и красоты человек, Аллочка моя. Я знаю, что она всегда меня дома ждет. И мальчишки подарили мне отцовское счастье, не став артистами. Я не понимаю, когда своих детей тянут в эту профессию. Они у меня статные, спортивные, книгочеи, знают языки. Старший — продюсер, младший окончил в этом году Институт нефти и газа. И мне не надо уговаривать, кланяться, чтобы на них обратили внимание. Они идут своим путем.