Многие обозреватели в России и за рубежом сходятся в диагнозе хронического заболевания современного мира — это мир без правил, место которых занимает силовая игра, что неизбежно ведет к хаотизации международных отношений. В основе этой болезни лежит полное отсутствие взаимного доверия между отдельными странами, без которого невозможен дипломатический процесс как таковой. Можно провести банальную параллель не только с обществом, но и с экономикой, которая не могла бы существовать без доверия: на него приходится как минимум половина делового успеха. Сам контакт между государствами теряет смысл, если у сторон нет доверия не только к словам друг друга, но и к подписанным ими документам.
Сложилась ситуация, по-своему беспрецедентная в истории. Можно допустить, что иногда войны начинались из-за отсутствия доверия между государствами. Но они завершались мирными договорами или иными договоренностями, которые предполагали обязательства сторон по отношению друг к другу. Тезис Томаса Гоббса о "войне всех против всех" в обществе без правил, воплощенных в минималистском государстве, в полной мере относится к международным отношениям. Это называлось миропорядком, то есть совокупностью норм поведения и правил, кодифицированных в инструментах международного права. Так было всегда, и в свое время Европа сделала этот вывод из собственного трагического опыта.
Наиболее фундаментальные основы европейского порядка были заложены Вестфальским миром 1648 года, положившим конец кровопролитным религиозным войнам на континенте, которые были спровоцированы Реформацией и Контрреформацией. Тогда договорились вывести религиозные/ценностные разногласия за рамки межгосударственных отношений и руководствоваться исключительно понятными национальными интересами. Сфера ценностей была отнесена к области суверенных прав, иначе — к государственному суверенитету. И так продолжалось практически до сих пор, включая создание державами-победительницами Ялтинско-Потсдамской системы по итогам двух мировых войн, притом что устойчивого мира после Первой мировой создать не удалось из-за отсутствия за столом переговоров России в ее советской реинкарнации.
И именно против СССР, как показала история, в конечном счете была направлена Версальская система. Ситуация прояснилась с приходом к власти нацистов с их программой завоевания "жизненного пространства" на востоке. Начало умиротворению Гитлера положило англо-германское морское соглашение 1935 года. Силы фашизма и антифашизма схлестнулись уже на полях Гражданской войны в Испании, которая послужила фоном для Мюнхенского сговора, оккупации Австрии, а затем всей Чехословакии. В западной политике бал явно правили идеология и предрассудки правящих классов, что имело катастрофические последствия для Европы и всего мира. Этот опыт был учтен в 1945 году с созданием международного правопорядка независимо и вопреки идеологическим расхождениям, но он поддерживался биполярным балансом сил, который рухнул с окончанием холодной войны и распадом Советского Союза.
Сейчас нам приходится иметь дело с тем, что новый миропорядок не был никак формализован. Все исходили из того, что миропорядок с центральной ролью ООН годится на все времена и для его обновления не потребуется войны. В Вашингтоне, однако, думали иначе, провозгласив "победу в холодной войне" и, по сути, настаивая, как это в свое время объяснил Том Грэм, на признании Россией своего "поражения", а значит, и "американского лидерства": без этого, в том числе согласно внутриполитической традиции США, никакая победа не считается полной. Так что требование о "стратегическом поражении" России — безусловный императив однополярного мира или, если быть точным, сохранения гегемонии Запада, ставшей глобальной. Как отмечал Генри Киссинджер в своей "Дипломатии" 1994 года, империи не нужна никакая международная система, поскольку она сама стремится быть таковой.
Отсюда возник тезис о некоем "порядке, основанном на правилах", хранителем которых по умолчанию считает себя Запад. На деле это отрицает весь послевоенный миропорядок как не отражающий глобального доминирования Запада. Вместо "большой войны" и в обход ООН и ее Совета Безопасности — лозунг "мир через силу" и переговоры "с позиции силы". Тут не приходится гадать, что к чему: настолько обнаженной выступает западная политика с ее силовым диктатом, включая прокси-войну против России на Украине, санкционное давление практически на весь остальной мир, в том числе "вторичные санкции", и вот теперь агрессию против Ирана с элементами откровенного вероломства.
Эта новая конфронтация Запада с Россией проходит на фоне формирования многополярного миропорядка, который, очевидно, будет иметь межцивилизационный характер, то есть в отличие от прежней биполярной системы будет выходить за узкие рамки западной цивилизации и ее идейных продуктов. Другими словами, мировое развитие обнажило цивилизационное дно международных отношений, и России пришлось (вопреки 300-летней традиции западноцентризма всех своих правительств, включая советское) признать себя самобытным государством-цивилизацией, отличным от коллективного Запада. Только логично, что конфликт признан экзистенциальным обеими сторонами, что в целом не мешало бы их мирному или даже, если на то пошло, "конкурентному" сосуществованию. В принципе, такое было в Средние века, но мир стал тесен в XX веке.
Надо признать, что новый миропорядок будет установлен не раньше, чем сформируется новый, полицентричный баланс сил (тут тоже не приходится спорить с Киссинджером!). На это и указывает последовательный подрыв доверия в международных делах со стороны Запада, который, по существу, отказывается проходить тест на совместимость с другими культурами и цивилизациями (Сэмюэл Хантингтон насчитал их восемь). На это указывают выход Вашингтона из двустороннего контроля над вооружениями с Россией и крах стратегической стабильности, использование Минских соглашений для перевооружения Украины (как и нацистской Германии после 1933 года), а также курс на ремилитаризацию и перевооружение уже всего Европейского союза.
Беспрецедентный вызов Запада всему остальному миру в форме силовой политики и отказа договариваться на основе взаимного признания интересов выбивает из-под мировой политики краеугольный камень доверия. Запад ставит всех перед выбором — между миром на своих условиях и продолжением конфронтации с неопределенным исходом, включая балансирование на грани ядерной войны. Главное, что в этих условиях нет никаких оснований надеяться на договорное, политико-дипломатическое урегулирование разногласий между Западом и Россией, в том числе на Украине, между Западом и всем остальным миром в лице Глобального Юга и Востока, с которым себя ассоциируют Москва и Пекин. Завышение эскалационных ставок и провозглашение конечных целей в отношении оппонентов, прежде всего Москвы и Пекина, стали маркерами западной политики.
Весьма короткий промежуток времени в начале второго президентства Дональда Трампа давал основания надеяться на то, что Америка наконец-то займется собственными делами, к чему еще в конце 80-х призывали наиболее дальновидные американские обозреватели (Ирвинг Кристол, Джин Киркпатрик и другие). Но не сложилось. Привычка элит к контролю и жизни в долг за счет остального мира взяли свое. Мир вступил в то, что по своим последствиям равнозначно третьей мировой, только в современном, гибридном формате. Она может продлиться не одно десятилетие, пока Запад не убедится в запросности поставленных целей и не исследует все варианты, а с ними и риски бессрочной конфронтации.
Сроки сверки с реальностью может сократить приход к власти в западных столицах национально ориентированных элит. Но, как и в межвоенный период в странах Антикоминтерновского пакта, это будет непросто ввиду тотальной правительственной пропаганды, закрытия своего медийно-информационного пространства для альтернативных нарративов, демонизации противника и псевдопреимуществ коллективного потребления в форме расходов на подготовку к войне.
Собственно, так было и в холодную войну, пока не уперлись в реальную угрозу ядерного конфликта. Кое-кто в Америке пишет о желательности новой разрядки для внутренней "консолидации" в стране — как это было в контексте затяжного кризиса 70-х (свою роль сыграл и Карибский кризис 1962 года). Но эти голоса тонут в хоре апологетов неизменности взятого курса. Поэтому фрагментация мира на макрорегионы, включая Евразийский, вплоть до их раздельного существования в течение длительного времени на основе самодостаточности пока служит наиболее вероятным из позитивных прогнозов грядущих событий в глобальной политике и мировом развитии. По крайней мере, об этом не надо договариваться — этот "караван" уже идет в обход проблемы отсутствия доверия в отношениях между Западом и остальным миром.
