Я не помню, как все поменялось.
Не помню, когда именно это произошло.
Но так всегда и бывает: людям свойственно запоминать и обсуждать политические годовщины — 19 августа 1991-го, 31 декабря 1999-го, 11 сентября 2001-го... И занимать стороны, и спорить, попусту спорить, но спросите их: а в каком году вы почувствовали, что не можете обходиться без мобильного телефона? И они крепко задумаются. Спросите их: а в каком году вы перестали слушать долгое треньканье модема, когда заходите в Сеть, и вы привыкли, что интернет есть всегда и везде? И они снова промолчат, потому что не помнят.
Изменения самой жизни — идут на кошачьих лапах, и мы не замечаем, что нас уже поглотили эти перемены.
Так и сейчас.
Я не знаю, когда я впервые понял, что на тротуаре следует быть осторожным, потому что тротуар это больше не безопасная зона, здесь на вас со спины — и бесшумно — несется самокатчик, и ему хорошо, а вам плохо.
Я не знаю, когда впервые столкнулся с тем, что в привычном мне сервисе больше нет телефона поддержки, там больше вообще нет людей, а есть только чат, в котором робот заставляет вас выбирать готовые фразы, чтобы с ним поболтать, а иначе не может — тупой. И вам никто, кроме него, не поможет.
Я не знаю, когда я удивился, что при входе в метро уже нет кассира, а в супермаркете (специально для таких ретроградов, как я) оставили одну несчастную кассу: люди стоят толпой около автоматов и жамкают в руках свои банки и свертки, ищут штрих-коды, чтобы сделать чужую работу, помочь той огромной корпорации, что владеет этими магазинами, а то она такая бедная.
И это только начало.
Впереди нескончаемые дроны — уже гражданские, а не только военные. Впереди автомобили и поезда без водителей-машинистов, а там, глядишь, искусственные учителя и врачи, подмигивающие электронным глазом. Словом, мир без людей, мир — сам по себе.
Я не хочу, чтобы он становился таким. Я, будь моя воля, ходил бы и терпеливо выключал, выключал все эти пакостные модные устройства — но кто меня спросит? Напротив, молодой человек двадцать первого века даже и рад, что его избавили от необходимости сообщаться с себе подобными, ему достаточно кнопок.
У меня есть два существенных соображения по поводу этой незаметной трагедии.
Первое, честно сказать, не я придумал, но оно настолько точное, что должно долго жить.
В этом безлюдном будущем главными пользователями прогресса будут бедные, тогда как жить с минимальным количеством электроники будут, напротив, богатые.
Это бедным будет предложено учиться через экран, лечиться через экран, доверять алгоритмам свои поездки, словом, полагаться во всем на железноголовый разум. Зато богатые — те сохранят и живых учителей, и настоящих врачей, и шофера, который откроет им дверь, и магазинного служителя, который за них пробьет на кассе покупки.
Сервис, доступный до недавних пор всем, станет признаком роскоши.
Но есть и другое, уже сейчас ощутимое.
Постоянное увеличение повседневной нагрузки на человека.
Помните, как в рязановском "Вокзале для двоих" Михалков-проводник торопливо говорит любовнице-Гурченко: сама-сама-сама!
Вот так и тут. Освобожденный от прежнего комфорта человек должен крутиться сам. Каждый шаг в новом мире — это еще какое-нибудь обременение и без того усталого ума мусорной ерундой, будь то необходимость уворачиваться на улице от электрического колеса, искать штрих-коды, скачивать нескончаемые приложения, блокировать жуликов и рекламу, записывать длинные ряды паролей и пин-кодов буквально от всего, только что не от бутылки с пивом (в новых домах даже замки на дверях требуют кодов), ну или беседовать с роботом-кретином, повторяющим одно и то же. Пройдите опрос. Поставьте нам оценку. Доброго времени суток!
И что же мы будем с этим делать?
Бунтовать? Обходиться без современности вовсе, удалившись в тайгу к медведю? Ох, вряд ли.
Мы будем привыкать.
Так ведь всегда бывает: прогресс сует тебе что-то, что хочется разбить о стену, громко проклиная неизвестно кого. А потом прошел месяц, год — и вот ты уже смирился, освоился, ты уже сам, без внешнего принуждения, жмешь на все нужные кнопки.
Жмешь и не помнишь, как ты без этого жил.
