У театра особая роль – он как меридиан ведет зрителя от традиций к современности, и очень важно не сбиться с пути, считает художественный руководитель Театра на Малой Ордынке Эдуард Бояков. В интервью РИА новости режиссер рассказал о культурных ценностях, уроках истории и формуле Станиславского и объяснил, почему театральный буфет не менее важен для зрителей, чем репертуар. Беседовала Марина Пяткина.
– Эдуард Владиславович, в эти выходные на площадке "Москино" пройдет фестиваль русской культуры "Традиция", который вы придумали совместно с Захаром Прилепиным. Что ждет гостей фестиваля?
– Мы не позиционируем фестиваль "Традиция" как фестиваль русской культуры. Мы его позиционируем как обращение к истокам разных культур и традиций. Например, группа "AY YOLA" из Башкирии в нашей программе исполняет башкирскую музыку, в их творчестве очевидна большая связь с корнями, они попали в танцевальные чарты всего мира именно благодаря этому своеобразию. Сергей Старостин, Таисия Краснопевцева, Пелагея и группа "Любэ" тоже соединяют современность с верностью корням, но в русской музыке. И, конечно, самое интересное – нащупать эту связь между прошлым и будущим, и не сводить понимание традиции только к нашей истории или археологии.
– Какие долгосрочные планы у фестиваля: хотите ли вывести его на международный уровень или сохраните отечественную площадку?
– "Москино" – крупнейшая съемочная площадка в мире, на днях я обсудил международные перспективы с его руководством и услышал обнадеживающие ответы. Действительно для того, чтобы что-то случилось в международном пространстве, нужно сначала его построить, потом показывать, а потом уже будут и проекты.
Они, например, затевают колумбийский фильм, но это произошло через два года после того, как кинопарк начал функционировать как киноплощадка. Я думаю, что два года – это хороший срок, которого и нашему фестивалю будет достаточно для того, чтобы выйти на международный уровень. Мы это, безусловно, планируем.
– Помимо фестиваля, планируются ли какие-то новые совместные проекты с "Москино"?
– Да, у нас прошёл очень успешный зимний проект в декорациях Московского Кремля с участием видных больших артистов - Екатерины Гусевой, Дмитрия Певцова, Ольги Кабо, Дины Корзун, Елены Захаровой, Глеба Пускепалиса. Это комбинация площадного действия и зимнего спектакля.
Спектаклями на открытом воздухе современную публику не удивишь, но, когда это происходит в январе и в феврале, это экстремально. Нам и с погодой повезло, в целом, опыт оказался очень успешным. Собственно, фестиваль "Традиция" вырос из этого опыта, и родилась идея перенести его с маленькой, камерной, очень нами любимой усадьбы в Захарово, куда бабушка Александра Сергеевича Пушкина привозила его к себе в деревню. Сейчас, конечно, совершенно другой масштаб и другой характер мифа. Театральному и музыкальному фестивалю очень хорошо выстраивать отношения с киноплощадкой, это очень перспективная идея. Мне кажется, нам можно много всего придумать вместе.
- Вы в Театре на Малой Ордынке ставите спектакль по роману Захара Прилепина "Тума". Есть ли в планах спектакли и по другим произведениям писателя?
– Мы дружим с Захаром много лет. Я с радостью и с пиететом отношусь к его литературному творчеству, считаю его большим русским писателем. Его последний роман "Тума" повествует о жизни русского казачества на Дону. Это XVII век, эпоха Степана Разина. Сложнейшие отношения между Европой, Польшей, Украиной, Востоком, турецким эгрегором, русским правителем.
Удивительные параллели с тем временем, удивительные совпадения. И, читая роман "Тума", понимаешь, в общем-то, банальную мысль: мы все время забываем о том, что для того, чтобы разобраться в настоящем и в будущем, нужно все время внимательно обращаться к нашей истории.
Очень важно знать историю, какие сюжеты уже разыгрывались, какие конфликты проявлялись, и тогда сегодняшний конфликт - ситуация с СВО — это совершенно очевидная проекция на те события.
Если мы не будем изучать русскую историю, если мы не будем изучать XVII век и начало XVII века - если говорить об Эпохе смуты, если мы не будем изучать и разбираться в событиях конца XVII века, когда случился раскол, восстание Разина, когда патриархом пришел Никон, когда Соловки противостояли Московской власти - то мы, конечно, и в сегодняшних событиях не разберемся. Это прекрасные, важные уроки.
– Вы возглавляете Театр на Малой Ордынке. Что уже удалось сделать? Какого курса вы намерены придерживаться?
– Мы серьезно перестраиваем репертуар Театра на Малой Ордынке. Мы очень серьезно относимся к цельности нашего замысла. Современный репертуарный театр может заполучить зрителя только тогда, когда он интересен в разных проявлениях: афиша, дизайн пространства, театральный буфет, архитектура зрительного зала, так же важны, как и то, что происходит на сцене. Для кого-то эта мысль может показаться слишком профанирующей, слишком провокационной, как бы оскорбляющей то творчество, которым занимаются люди на сцене. Мол, не надо нам говорить, что у нас нет в туалетах правильного мыла и хороших салфеток - но это неправильно.
На самом деле, это даже противоречит завету классиков. То, с каким вниманием Станиславский, Немирович-Данченко, Савва Морозов, и приглашенный ими Шехтель – самый модный, самый дорогой в то время московский архитектор, то, с каким вниманием создатели МХТ занимались даже дверными ручками, дизайном афиш, продумыванием визуального языка, который позволяет коммуницировать с современным зрителем, показывает, что это очень важная тема. Такая же важная, как и поиск современного драматурга. Ведь это театр, который открыл в качестве драматурга Чехова. Это театр, который поставил великие пьесы Максима Горького. Это театр, который одну за одной ставил пьесы Леонида Андреева. И все это было связано с этим пространством.
Поэтому и мы, создавая, фактически строя новый театр - потому что репертуар достаточно серьезно переосмысливается - сохраняем ядро труппы. Но репертуар меняется очень сильно – он ориентирован на русскую историю, на русский культурный код, на новое понимание современной музыки и хореографии. И, кстати, он ориентирован на внимание к междисциплинарным студиям, к приглашению не только драматургов, но и музыкантов, поэтов, философов, художников в наш круг, как это было в Серебряном веке и во времена возникновения МХАТа. Вокруг МХАТа когда-то объединились Айседора Дункан, Добужинский, Есенин.
Театр должен становиться центром, ядром культурной жизни. Сегодня, наверное, кто-то употребляет в таких случаях модное словечко "хаб". Вот такой творческий "хаб" сам из себя и есть любой большой и амбициозный репертуарный театр. И у нас большие амбиции.
У нас сейчас вовсю идет ремонт. Мы пригласили знаменитых московских архитекторов из бюро Wowhaus. Огромное количество знаковых московских проектов принадлежит их авторству: Электротеатр Станиславского, Парк Горького, пространство института Стрелка, национальная библиотека – Ленинка. Это бюро участвовало в создании этого яркого, привлекательного образа, который сегодня характерен для Москвы. Москва изменилась, и, мне кажется, очевидно, к лучшему. И Wowhaus поучаствовал в этом серьезно.
Они отнеслись к проекту нашего интерьера с душой, замкнули наши репертуарные идеи на историю Замоскворечья. Есть реплики, которые мы обнаруживаем в их проекте к Марфо-Мариинской обители, которая совсем недалеко, и которая построена великими архитекторами, великими художниками Серебряного века - Щусевым, Нестеровым, Кориным. Они строили для Елизаветы Федоровны эту обитель, которая стала ярчайшим примером Серебряного века.
И теперь мы пытаемся переосмыслить эти визуальные коды в нашем пространстве. Таким образом, мы работаем и над премьерами, но при этом не забываем про то, что театр должен быть открытым современным культурным центром с хорошим магазином сувениров, мерчендайзинга, как говорят современные маркетологи.
– Повлияет ли кардинальная смена репертуара на посещаемость? Кто ваш зритель? Отвечает ли эта перемена его запросам?
– Это очень важный вопрос, очень серьезный, очень острый. Потому что, говоря о смене репертуара, мы, конечно, очень надеемся, что те зрители, которые посещали прежний Театр на Малой Ордынке, сохранят интерес, но при этом мы отдаем себе отчет в уникальности нашего позиционирования. Мы хотим создать очень необычный яркий театр.
Не яркий ради мнимой яркости, не просто необычный, чтобы выпендриться пооригинальнее, а именно в отношении художественной глубокой декларации. Мы говорим о том, что завет "жизни человеческого духа", эта формула Станиславского, по-прежнему определяет задачу русского психологического репертуарного театра. И, к сожалению, не все готовы поместить эту формулу на свои творческие знамена.
Мы готовы, мы хотим продолжать эту великую традицию, и поэтому наш интерес к русскому логосу, к русской истории, принципиален. Соответственно, и зрители, которые придут к нам, будут движимы этим интересом. Я думаю, что следующий сезон будет очень показательным, чтобы мы смогли получить ответ на вопрос, есть ли у нашего театра уникальный, именно наш зритель. Я очень на это надеюсь.
– В конце прошлого года вы представили спектакль об СВО по пьесе Ольги Погодиной-Кузьминой "Хорошие фото". Как она отозвалась зрителям?
– "Хорошие фото" – важнейший для нас спектакль. Но когда его определяют как постановку о специальной военной операции, я испытываю противоречивые чувства. Это современный спектакль, спектакль о нашем времени. Если я захочу поставить спектакль о семейной истории, где общаются несколько поколений, выстраивают отношения, решают проблемы, конфликты, разбираются в родословной, это будет сложно. Это превратится в эпос в духе современного Голсуорси, Фолкнера или Толстого. Можно ли при этом обойти тему СВО? Как избежать её в творческой рефлексии?
Если меня спросят: "Эдуард, а ты где крестился?", я скажу: "На Днепре, у меня дед оттуда". "Эдуард, а что на тебя в твоих поездках произвело наиболее сильное впечатление в жизни?". Наверное, 20 лет назад я бы начал рассказывать про Южную Америку, про Африку, про Европу... Всего я, наверное, побывал примерно в сотне стран. Но сейчас я вам начну рассказывать про Мариуполь, если речь о моих самых сильных эмоциях.
чему я веду? СВО не может не коснуться современного человека. И даже если мы встречаемся с какой-нибудь девицей или парнем, который делает вид, что ничего подобного в этом московском пространстве Патриарших прудов или модного ресторанчика где-нибудь на юго-западе Москвы, поближе к пойме Москвы-реки, не происходит, это их не касается - на самом деле, это не так. Просто они проблему, которую чувствуют, боль, которую имеют, конфликт, который не разрешен, заталкивают пониже.
Придет время, они начнут переживать это, придет время, СВО с ними случится. Это с ними случится, когда они увидят ситуацию, в которой оказываются их дети и их внуки. Нужно быть честным и понимать, что мы ведем настоящую полноценную войну. Войну не с Украиной, войну с Западом.
И насколько мы будем четче, честнее, трезвее, от этого зависит и победа в этой войне. И чем мы будем честнее и трезвее, тем меньше будет потерь. И тем меньше будет шансов на то, что эта война будет разрастаться, до следующего уровня конфликта, не Дай Бог.
– Многие рассуждают, стоит ли осмыслять происходящее непосредственно во время конфликта, или это допустимо лишь после завершения? Какова ваша позиция?
– Это очень важный вопрос, и он тоже для меня очень больной. Есть жанры, которые моментально реагируют. У нас есть потрясающая современная поэзия. Вы можете видеть ее у меня на полках: стихи Анны Ревякиной, Анны Долгоревой, Игоря Караулова, Дмитрия Мельникова, Влада Маленко - это стихи больших русских современных поэтов. Вот был "Золотой век" – Федор Глинка, Гавриил Державин, Константин Батюшков, о которых мы, кстати, говорим на фестивале "Традиция" в проекте, который называется "Взвод". И есть современные поэты. Та эпоха и сегодняшняя эпоха.
Этот феномен очевиден, и это очень интересное явление, если говорить о русской поэзии.
А что касается театра или кинематографа - нужны годы, нужен процесс осмысления, должно пройти время для того, чтобы возникли высказывания. Фильм Германа "Проверка на дорогах" или "Летят журавли" Калатозова — это уже 1950-е, 60-е, 70-е годы. Во время войны фильмов о Великой Отечественной войне не было. Во время войны Эйзенштейн снимал Иоанна Грозного, а поэты писали стихи и такие песни, как "Темная ночь". Разные жанры искусства двигаются по-разному.
Тем не менее, появилась такая пьеса - "Хорошие фото". Это очень важно, и очень, боюсь говорить это слово, успешный спектакль, потому что он про трагедию, про то, как друг хоронит своего близкого товарища, который погиб. И это происходит в нашей жизни - там нет людей со снайперской винтовкой, никто ни в кого не стреляет, никто никого не спасает, прыгнув на амбразуру. Все происходит в больнице, на кладбище, в разговорах о том, как похоронить, о том, как помнить. В госпитале, в баре, в конце концов, в караоке. Это тоже известная локация, где человек может свою боль канализировать, выразить и как-то осмыслить. Это очень важный для нас опыт, но ставили мы этот спектакль не потому, что это пьеса про специальную военную операцию, а потому что это хорошая пьеса. Прежде всего, должен быть хороший театр. Театр - это не пропаганда, театр - это эстетика. В театре должна быть красота, образ, правда, глубина. И если это происходит в наше время, тогда тема СВО естественным образом возникает, и прекрасно, что мы с этой пьесой в таких плодотворных отношениях
– Стало ли больше качественного материала для спектаклей на эту тему СВО?
– Пока нет, пока очень мало драматургии интересной, и кинематографа, и музыки. Но тем ценнее эти жемчужины, когда их обнаруживаешь. В позапрошлом году группа 25/17, мои любимые русские музыканты Андрей Бледный и Антон Завьялов записали альбом "Время встреч и расставаний". Первая песня адресована разным людям, там идет перечисление: "для тех, кто оказался в горе", "кто переживает боль", "кто на кураже" и для тех, "кто в блиндаже". Это, в общем-то, веселая песня.
Но одно единственное упоминание того, что эта музыка для нас, и для тебя, и для меня, и для того, кто в блиндаже, делает ситуацию настолько трагичной, настолько красивой, тем более, когда это большие музыканты, потрясающая музыка и совершенно великолепная аранжировка. Таким образом идет эта косичка всего альбома и приходит к последней песне, которая называется "Колыбельная". Человек не может заснуть, желает доброго сна всем людям на земле, и в конце в короткой фразе говорит о том, что сегодня узнал о гибели друга на войне. Далее опять следует мотив почти "спят усталые игрушки", и это настолько сильно, что ты сразу чувствуешь связь со своим временем. Необязательно надевать что-то трехцветное, не нужно себе кокарду на лоб лепить или перья, или носить кожанку с какими-то аллюзиями. Искусство говорит через другое - через глубокое личное переживание, через личную энергию. Ведь если я волнуюсь, если я чувствую связь с предками, с моей землей, с родиной, то это происходит не от громкости высказываний, не от девиза: "мы русские, обязательно мы должны победить, мы русские, с нами Бог". Да, это великая формула, сказанная великим полководцем, но надо понимать, что культурное поле устроено совершенно по-другому, нежели пропаганда.
– Можете назвать три компонента, которые обеспечат успех постановки?
– Я могу ответить только субъективно, оговорившись, что это мои компоненты, моя система координат и мое понимание успеха или провала. В моем представлении тремя главными условиями успеха спектакля в театре являются, во-первых, связь любого спектакля с репертуаром. Это первый закон, которому я очень много уделяю внимания. Да, действительно, зритель приходит и покупает билеты на конкретный спектакль. Он, может быть, и больше не придет в этот театр. Или придет в следующем году, когда этого спектакля уже не будет в репертуаре. Но для настоящего русского театра очень важна связь любого высказывания, любого спектакля с репертуаром, с контекстом – они как параллели на глобусе. А есть еще меридианы, долгота – это линия преемственности. Очень важно понимать, внутри какой традиции ты существуешь. Уже во времена Станиславского, Корша, Немировича-Данченко, Мейрхольда, Вахтангова, Таирова было понимание того, что театральные художники, театральные режиссеры создают совершенно разные пространства. Поэтому очень важно понимать, откуда ты идешь, какой традиции следуешь.
Когда мне говорят: "Эдуард, ты все время говоришь про Станиславского, это же 120 или 130 лет назад, давай про сегодня". Про сегодня - это Лев Додин, Малый драматический театр в Петербурге! Невероятное единение театра, который создавался Додиным и его студентами. Сейчас им, соответственно, по 70 - 75 лет, а немногие из них по-прежнему на сцене. Некоторые даже играют молодые роли. И это невероятное ощущение. Я был на прошлой неделе, аншлаги невероятные. Я вместе с супругой смотрел спектакль "Братья и сестры", я четвертый раз, она - первый. Плакали мы одинаково. Мы смотрели спектакль о послевоенной жизни в северной русской деревне. Это была уже редакция спектакля, который поставлен лет 40 назад. Уже следующее поколение артистов играет эти отношения, переживают эту любовь, ревность, предательство. Но это актуально.
Я не ставлю себя в ряд со Станиславским и Додиным, упаси Боже. Я говорю про то, что я часть этого эгрегора, я часть "этого бассейна", я часть этого пространства, я присягаю этому театру, я его мыслю так, как мыслят мои учителя. Это был второй рецепт. А третий - это яркий современный язык, попытка понять, что театр не герметичен, как это было в восемнадцатом или девятнадцатом веке. Современный театр намного активнее и смелее, нежели во времена Станиславского, использует технологии, но, в конце концов, тогда этих технологий и не было. То, что сейчас вытворяют компьютерные художники, то, что сейчас позволяет видеопроекция делать в театре, то, какой звук можно моделировать, дает эффект воздействия на зрителя даже в чем-то сильнее, чем в кино. И это все происходит в режиме реального времени.
– Есть ли для вас три категорических запрета, гарантирующих провал?
– Если говорить о том, что нельзя: нельзя коммерческих спекуляций. Для меня табу – это антрепризный подход, когда деньги впереди, когда мы зовем артиста, потому что он продает кассу. Я практичный человек, я продюсер, я понимаю, что у всех есть семьи, и у артистов есть семьи, и мы должны обеспечить хозяйственную жизнь нашему театру. Но жить только ради продаж, ради бизнеса в театре невозможно. Это моментально распознается. Я думаю, любой профессионал понимает, где эта грань - где про жизнь человеческого духа, а где про денежки. И, наверное, все, что касается сегодняшнего разрушающего образа семьи. Есть традиционные ценности, а есть антитрадиционные ценности, вся эта повестка гомоэротическая. Мы находимся в пространстве очень активной атаки, которую массовая западная культура на нас совершает. И разрушать семейные ценности очень легко.
И при всем желании сделать спектакль, нужно предъявить в качестве героя либо подонка, либо просто носителя этой антитрадиционалистской парадигмы, я на это не пойду. И если будет герой, то он будет герой. А подонка я буду показывать, как подонка, то есть не буду оправдывать.
– Готов ли театр наладить творческий диалог с другими странами? Если да, то с какими?
– В этом году у нас возникает международная повестка. Мы с народным артистом России Валентином Клементьевым набираем курс магистратуры в ГИТИСе. У нас складывается очень интересная команда. Есть интересные русскоязычные ребята, а также студенты из Ирана, Чили, Исландии и еще нескольких стран. Это создает очень интересный контекст. Это профессионалы, у которых есть минимальное творческое образование, за ними есть какие-то истории, структуры, компании. Так что, мы надеемся, что в этом году в нашем театре возникнет международный трек.
– А труппа театра готова отправиться в другие страны со спектаклями?
– Любые гастроли для театра – это радость. Но я уже упомянул про наше перекодирование пространства и про смену репертуара. Нельзя одновременно с этим планировать гастрольную деятельность. Надо сделать продукт, а потом уже думать. Но я уверен, что эта тема возникнет достаточно скоро.
– А когда театр будет готов принять зрителей?
– В октябре. Мы сыграем премьеры сезона: спектакль по Лескову, по "Тупейному художнику" - "Серьги для Примадонны", а также спектакль по роману Прилепина "Тума". Эти работы мы представим уже ближайшей осенью, а начнем репетировать на строительной площадке…
– В экстремальных условиях.
– Да, думаю, любовь к театру позволит нам это выдержать.
– А в октябре вы с маэстро Валерием Абисаловичем Гергиевым анонсировали международный проект, но не раскрывали подробностей. Готовы ли сейчас ими поделиться?
– Не могу порадовать новостями. Расскажу буквально несколько слов о проекте, и это уже будет ответом на вопрос, почему проект заморожен. Речь шла об арабских странах. И, конечно, после того, как как начались известные события не только в Ливане, в Израиле, Иране, но и во всем арабском мире, мы были вынуждены заморозить наши переговоры, и проект остановился.
В ближайшее время мы поймем, можно ли говорить о развитии, потому что мы достаточно далеко продвинулись. Приезжали очень серьезные люди мирового уровня, которые делали события масштаба открытия Олимпиады, и я организовывал встречи с маэстро Гергиевым и в Москве, и в Петербурге. Но произошло то, что произошло.
– На какой стадии проект по созданию картины о национальной идее России?
– Я занимался съемками, они уже закончены, фильм называется "Я тоже русский". Это художественно-публицистический фильм, который я снимал, договариваясь с продюсерами: они не вмешиваются в творческий процесс, а потом я передаю им продукт, и они уже будут думать. Есть такое понятие "продюсерское кино", и надо с уважением относиться к праву продюсеров. В Америке присутствовать при монтаже своего фильма могут не больше 10% режиссеров, членов гильдии режиссеров. Представляете? То есть продюсер нанимает режиссера монтажа, режиссера, сценариста, и контролирует все стадии процесса, принимая решения. С этим связано то, что "Оскар" за лучший фильм выходит получать не режиссер, а продюсер. В общем-то, это нормальная рыночная ситуация. Ко мне обратилась с этим вопросом крупная корпорация, сделала заказ, я его выполнил и сейчас жду информации о том, что будет с моим фильмом.
– А как предварительно оцениваете результат?
– Я очень доволен результатом работы, я сделал то, что сделал. Но мы живем в ситуации контрактных отношений: продюсер может перемонтировать фильм, а у меня как у художника, есть право убрать свою фамилию из титров. Возможно, так и будет. Но в любом случае эта тема оказалась очень интересной, плодотворной. Мы в Театре на Малой Ордынке хотим сделать серию передач о том, что значит быть русским: с точки зрения этнологии, генетики, истории. Уже на фестивале "Традиция" выдающийся современный историк Герман Артамонов будет рассказывать о феномене советского человека. И мы с ним планируем целую линию таких встреч. И, наверное, за этими встречами последуют уже какие-то медийные форматы.
