Юрий Чурсин: "Курчатов был страшным хулиганом!"

— Как вы работали над образом Курчатова, был ли у вас какой-то ключ, который помог понять его характер?

— Прежде всего мы с командой исходили из задачи. Основная линия других персонажей была с романтическими историями, внутренними переживаниями. У Курчатова этого прописано не было. Он был фигурой, которая все сводила на себя, и образ у него был исключительно профессиональным. Он выступал своеобразной мембраной между правительственной заявкой и реальной работой ученых: у них свои сложности, свой взгляд, не такой, как у руководства. По сути, Курчатов — переводчик между двумя мирами: как сделать так, чтобы все было по плану и в то же время не задушить творчество специалистов. Вот в этом его колебании и был ключ к образу.

— Мы придумали, как Курчатов посылает Всеволода Замятина (Алексей Гуськов) на четыре буквы. Он пишет неприличную записку, но так, чтобы это было "по-научному" и интеллигентно. Это придумали прямо на площадке, и все страшно веселились. Такой элемент воздуха придает образу Курчатова человечности.

Жизнь физиков на самом деле была очень разнообразной: они шутили, пели песни, писали стихи. Компания с яркой творческой атмосферой. Но в фильме этого мало. Они то в экзистенциально-критической ситуации, то в решении непосредственно научных задач. И как только возникали идеи их "очеловечивания" — это всегда хлеб для артистов, все радуются, веселятся, появляется энергия играть.

— Курчатов был страшным хулиганом! Есть легендарная байка, как он спрятал пробки от винных бутылок в карманы коллег, чтобы жены думали, что мужья пьют, а не занимаются научными открытиями. Или история про дохлых мух: они разложили их по лаборатории и сказали комиссии, что это радиация, чтобы избежать лишней проверки. И таких шуток было много — но время и тема не дали нам это как-то развить. Мы лишь частичками и намеками пытались это внедрить в нашу игру.

— У меня в школе было хорошо только с внеклассными концертами (смеется). С физикой у меня было никак, говорю честно. Я очень любил учителей, которые относились ко мне милосердно: с одной стороны, не требовали слишком многого, а с другой — будоражили мой мозг, чтобы я все-таки не был бездарем и научился думать.

— Действовали два фактора. Во-первых, партнеры. Алексей Гуськов, в отличие от многих, получил математическое и физическое образование. Он прекрасно разбирается в вопросе, много подсказывал. А еще Нурбек Эген как режиссер следил за тем, чтобы все было максимально понятно для нас и для зрителя. Во-вторых, азарт у актеров, играющих ученых. Мы слились в единую команду. Наше желание разобраться в происходящем совпадало с азартом ученых, которые тоже хотели понять, как все работает. Мы, по сути, были на одной линии — все создавалось здесь и сейчас.

Также у нас были консультанты — они помогали расшифровывать формулы, чтобы мы сами и зритель понимали происходящее. Но сложность в том, что физика — максимально творческая наука. Подходов много, и они разные. Иногда сами консультанты сталкивались между собой и говорили: "Да что это у вас за формула, она неправильная!" В науке очень творческие люди, которые могут видеть решения с разных сторон.

— Смотрел дважды: один раз сам, второй — с сыном. Темы схожие, но идеи разные. На Америке лежит вина применения ядерного оружия против мирного населения, поэтому в "Оппенгеймере" глубоко развита тема саморефлексии и ответственности за свои действия. У нас это ограничилось испытаниями. И главный акцент нашего сериала в том, что, создавая оружие, мы параллельно запустили проект мирного атома. Конечно, и у нас во время экспериментов были жертвы, тогда еще мало понимали влияние радиации. Но ключевой акцент сериала — мы не использовали атомное оружие против мирного населения. Понимая, что человечество может просто исчезнуть с лица земли, мы нашли выход применения своих знаний в мирном русле.

— Искусственный интеллект, конечно, решает много проблем. Когда-то хромакей тоже казался чем-то нечеловеческим, а теперь мы смотрим "Волка с Уолл-стрит" и не видим того, что часть сцен снята на зеленом фоне. Так и с ИИ: он дорисовывает планы, людей, но живую игру артистов не заменит. Он все равно вторичен, это набор механических шаблонов, которые уже когда-то были использованы. ИИ, как калейдоскоп, по-разному их перемешивает. А творческий закон заключается в игре здесь и сейчас — она непредсказуема, и именно это вызывает живую реакцию зрителей.

Что касается других трендов — сейчас изобилие сказок, спортивных драм, "лихие 90-е" вдруг стали темой для обсуждения. Но это всегда волнообразный процесс. История искусства движется от мифа к натурализму и обратно. Сегодня мы ищем смыслы в мифах, завтра снова вернемся к науке. Это закономерно.

— Я посмотрел много израильских сериалов — они оставляют невероятный след в душе. Особенно последних пяти лет — это огромное для меня открытие. Я стал разбираться, в чем секрет. Во-первых, отсутствие иерархии: все — от продюсера до актера и оператора — работают как одна команда. У нас часто каждый тянет в свою сторону, и это мешает.

Во-вторых, в Израиле сильная журналистика, и кино вынуждено конкурировать с ней. Чтобы быть интересным, надо быть смелым, честным и актуальным. Плюс нехватку денег компенсируют глубиной историй. У нас, к сожалению, часто в основе — заработок. И актеры у них работают "от партнера", а наши нередко пытаются быть "звездами".

— Мини-сериал "Огненный танец" Рама Бурштейна, фильм "Неортодоксальная" Марии Шрадер и "Штисель" Алона Зингмана.