Сегодня информационные технологии играют важную роль в обеспечении безопасности, военной мощи и политической стабильности всех стран. Мировые игроки – Россия, Китай и США – создают новую мировую политическую модель, основываясь на цифровой дипломатии и инновационных технологиях. О том, как именно информатизация повлияла на современную политическую архитектуру, и что происходит из-за нее в политике США и в мире в целом, в интервью РИА Новости рассказала доктор исторических наук, исполняющая обязанности директора Института США и Канады РАН (ИСКРАН) Наталья Цветкова. Беседовал Иван Бельков.
– Что представляет собой цифровизация международных отношений? Что она уже принесла миру? Как можно ее охарактеризовать?
– Цифровизация коренным образом изменила архитектуру международных отношений. Мы прошли несколько этапов трансформации, вызванной внедрением цифровых технологий в мировую политику. Первый этап я называю американизацией цифровизации, он пришелся на 2010-е годы. Это был период бурного роста социальных сетей, которые неожиданно стали мощным инструментом воздействия на политические силы. В те годы США, которые первыми создали платформы, сумели захватить внимание глобальной аудитории – активных и молодых пользователей. Ценности Америки, ультралиберальные идеи периода администрации Барака Обамы хлынули в ключевые регионы, где США стремились реализовать свои интересы. Массовое распространение идей, поддержка оппозиционных движений и создание сетевых сообществ привели к неожиданному эффекту – "арабской весне", которая охватила целый ряд стран Северной Африки и Ближнего Востока. Однако нельзя говорить о том, что американцы планировали с помощью Twitter (сейчас социальная сеть X – ред.) дестабилизировать правительства арабских стран. Тем не менее, цифровые проекты – технологии сетевого влияния (например, через нашумевший проект TechCamps, который и сегодня привлекает внимание активистов из Сирии, Ирана, постсоветского пространства) и методы создания информационных кампаний в социальных сетях, формирование прослойки блогеров в арабских странах и прочее оказались неожиданно мощным геополитическим инструментом.
Второй этап я бы назвала русификацией цифровой среды и так называемого процесса messaging или формирования политической повестки в зарубежных странах. Это примерно 2013-2019 годы, когда в сети появились активные группы, негосударственные акторы, способные формировать политические события в других странах. Государства обвиняли друг друга в попытках вмешательства в выборы и формировании "информационных пузырей" в соцсетях. Но сегодня этот спор уже утратил смысл, ведь атрибуция цифровой активности крайне затруднена, и невозможно с уверенностью определить, откуда и кем была запущена та или иная кампания. В тот период появились новые методы политического влияния: автоматическая фильтрация пользователей по политическим предпочтениям, таргетированная реклама, создание тематических сообществ, онлайн-мобилизация и прочее. Эти инструменты продемонстрировали эффективность, особенно в странах, где нарастало недоверие к традиционным медиа и государственным институтам, как, например, в США или Европе. Люди уходили за информацией в соцсети, а это формировало совершенно новую политическую реальность. Появились лидеры цифровой дипломатии – США, Россия, Китай и другие – которые мастерски продвигали свою повестку в зарубежных странах через социальные сети, формируя "информационный консенсус" по ключевым вопросам.
Пришла новая модель влияния, которую впоследствии стали называть "алгоритмической дипломатией" или "дипломатией данных". Используя аналитику больших данных, государства научились вычислять уязвимые аудитории, управлять контентом, формировать тематические повестки и запускать сетевые кампании с высоким уровнем доверия у пользователей. Государства научились быстро адаптировать сообщения под каждую конкретную аудиторию, вплоть до одного хэштега. Именно в этот период стало ясно, что государственная цифровая повестка может быть менее эффективной, чем действия харизматичных блогеров, а информационная война перешла в режим постоянного присутствия, как делает, например сегодня Дональд Трамп.
Сейчас мы переживаем третий этап – китаизацию управления цифровыми международными отношениями. Китай показал всему миру, что нужно не только распространять информацию, а активно внедрять свои информационные технологии в зарубежные страны и подходы к регулированию киберпространства. Речь идет не просто о распространении информации, а о встраивании собственных технологий и регуляторных моделей в информационную архитектуру других стран. Если в 2010-е годы США были уверены, что их аппаратная продукция (компьютеры, телефоны, подводные кабели и так далее) обеспечат мировое лидерство надолго, Пекин показал в 2020-е годы, что их продукция – от Huawei до Tik-Tok – распространяется в Африке, Латинской Америке, Европе и других регионах. Именно на этом этапе произошло столкновение двух держав – США и Китая. Американцы поняли, что они теряют рынки сбыта и возможности эффективно распространять свои политические идеи. США осознали, что Китай со своими социальными сетями слишком далеко зашел на их территорию и распространяет альтернативную ценностную модель.
В ответ президент Дональд Трамп поставил вопрос о цифровом суверенитете, призвав прекратить продажу чипов КНР и выстраивать "цифровой железный занавес" для защиты собственной информационной инфраструктуры. На смену эпохе распространения демократии и влиянию через изменение политической повестки в других странах пришла эпоха цифровой обороны. Уже никого не интересует, какие ценности несет та или иная сеть, на кону стоит государственный суверенитет. Мы наблюдаем, как внутри США формируется новый политический процесс: растет влияние технологических лидеров Кремниевой долины, и появляются первые "цифровые политики" из числа представителей ИТ-сектора. Это размывает двухпартийную систему США, влияет не только на политику самих США, но и меняет правила игры в международных отношениях.
Мы живем в уникальную эпоху – эпоху цифровых международных отношений. На первый план вышли проблемы кибербезопасности, цифрового суверенитета и технологического лидерства. Америка, как в период космической гонки с СССР, вновь столкнулась с технологическим конкурентом, но теперь в виде Китая, который ценностно и технологически сковывает мощь США. А новая команда Дональда Трампа перестраивает цифровую политику: отвязывает IT компании от регулирования, продвигает цифровую валюту, ограничивает присутствие КНР в технологическом секторе и университетах, начала экспансию центров данных в зарубежных странах и пр. Этот период можно назвать эпохой цифрового империализма – времени открытой борьбы глобальных держав за контроль над алгоритмами, платформами и нормами регулирования контента.
– Дональд Трамп также уникален для Соединенных Штатов Америки, как и современный период цифровых международных отношений для всего мира?
– Дональда Трампа можно назвать "цифровым президентом". Его главная особенность – перенос процесса принятия политических решений в цифровую среду. Это действительно новое явление, которое приносит ему огромную поддержку, но подрывает основы политической системы США. Президент США переступает через бюрократию, дипломатов и традиционные СМИ, и напрямую выходит на своих "фолловеров" – пользователей социальных сетей во всех странах. Такими действиями Трамп подрывает традиционную международную политику и дипломатию, существовавшую с XIXвека.
Второе значение Трампа заключается в том, что он заставляет реагировать на себя все традиционные институты и политический истеблишмент во всех странах мира. Его заявления могут показаться эпатажем, но они оказывают немедленное влияние — от изменений курсов валют до внешнеполитических решений. Действия Трампа создают мощнейший информационный взрыв, сравнимый с эффектом от деятельности Джулиана Ассанжа, основателя WikiLeaks, который, опубликовав тысячи страниц секретной дипломатической переписки США, показал: в эпоху цифровых технологий любая информация, зафиксированная в электронном виде, является достоянием общественности. Это ознаменовало переход к новой эре Live Diplomacy – дипломатии в прямом эфире.
Кроме того, Трамп сломал вертикальную модель влияния. Взамен ей возникли горизонтальные цифровые сети, в которых информация и мобилизация распространяются мгновенно — от одной фрагментированной группы к другой, независимо от границ государства. Это я называю "эффектом Дональда Трампа".
Дональд Трамп стал первым президентом, который осознанно встроился в логику так называемого технополярного мира — там, где влияние цифровых платформ и лидеров Big Tech сравнимо с мощью государств. Он осознал, что ему нужен советник в цифровом мире. Его взаимодействие с Илоном Маском и другими технологическими магнатами демонстрирует рождение гибридной власти, в которой алгоритмы, чипы и данные становятся главными рычагами глобального лидерства.
– Какие тенденции, связанные с цифровизацией политики, можно выделить в мире?
– Рамки, выстроенные в киберпространстве, формируют новую политическую силу, которую называют цифровой властью или digital power. Главная дилемма для государств заключается в том, что остается неясно, как эффективно защищать свое информационное пространство и выстроить устойчивую систему кибербезопасности. Никто не знает, где и когда могут вспыхнуть протесты, спровоцированные социальными сетями, как это было на Ближнем Востоке, в Беларуси или Судане или на Украине. Угроза Twitter–революции остается самой уязвимой точкой для современных государств. Именно поэтому обеспечение кибербезопасности превращается в вопрос национального выживания.
Китай, Россия и США остаются лидерами по разработке систем кибербезопасности и осуществлению политики информационной вовлеченности и влиянию в мире. При этом остро стоит дилемма: быть частью глобального цифрового пространства или выстраивать "кибер-границы", ограничивая доступ внешних технологий и платформ. Сейчас все больше стран склоняются к политике цифрового суверенитета.
– Можно сказать, что пришло время новой цифровой власти?
– Да. Время цифровой власти пришло и даже уже наступила эпоха "власти данных" или data power. Она состоит из нескольких элементов. Первый – это социальные сети, которые лояльны действующей власти в любой стране. Например, социальная сеть X, которая может удалять нежелательный контент или блокировать неугодных пользователей. Второй элемент – технологии, которые распространяются за пределы страны, побуждая другие государства их использовать, тем самым предоставляя данные о своих гражданах. Третья составляющая – это развитие искусственного интеллекта. У кого есть чипы, тот и будет "править балом", быстро управлять информацией, контролировать военные перемещения и эффективно проводить любую политику. "Владельцы" чипов и программного обеспечения будут обладать повышенной скоростью реакции на события, поэтому смогут контролировать цифровые следы граждан не только своей страны, но и других государств. Борьба сейчас идет и будет продолжаться за "чиповую силу". Уникальность сегодняшней ситуации заключается в том, что США и Китай уже обладают высокопроизводительными чипами, поэтому эти страны объективно вступили в новую технологическую гонку. Китай активно продает и распространяет свои чипы, однако встречает сопротивление со стороны США. По сути, борьба идет за экономические и политические данные, которые можно обработать с помощью искусственного интеллекта и затем принимать максимально эффективные решения.
– XXIвек стал веком "мягкой силы"?
– Это уже не мягкая сила. Это не просто идея или ценность, это, в первую очередь, инструменты, технические средства, с помощью которых государства ретранслируют свои взгляды и мировоззрение. Сегодня мы наблюдаем новый поворот: для стран важным становится не просто распространение своих идей, а экспорт национальных технологий, через которые эти ценности будут проникать в общество. В настоящее время это ключевая сцепка – технологии и ценности. Например, американские эксперты пытаются отговорить потребителей в различных странах от приобретения китайских технологий. США предлагают свои информационные ресурсы, но цель одна –– собранные данные окажутся не в Пекине, а в Вашингтоне, или наоборот.
В таких условиях на политической арене закономерно появляется "условный Илон Маск" – человек из IT-сектора. Политическим системам, включая американскую, требуются люди, которые понимают, что происходит в цифровой среде, знают, как использовать искусственный интеллект, и осознают угрозы. Я думаю, что цифровая трансформация модифицирует традиционную политическую модель США. В скором времени на политическом Олимпе будет больше "цифровых политиков", которые хорошо ориентируются в современном техно-мире. Партийная идеология демократов или республиканцев уходит в прошлое, уступая место новым политическим идеям и вопросам о кибербезопасности, национального контроля за собственными действиями в цифровой среде и суверенитета. Илон Маск – это предвестник новой цифровой политической модели.
– В недалеком будущем у власти будут стоять программисты и айтишники?
– Будущее наступает быстрее, чем мы думаем, начиная с 2019 года, когда в Калифорнии было объявлено, что компания Open AI разработала прорывные технологии по массовому использованию искусственного интеллекта в виде общения между человеком и системой (чат, известный как ChatGPT). Поэтому я думаю, что в политике будет преуспевать тот, кто глубоко понимает цифровые технологии и ИИ, способен управлять данными и предвидеть последствия киберрисков. Однако не стоит ожидать, что первые поколения "цифровых политиков", например, Илон Маск, придут быстро к власти. Власть остается в руках таких фигур, как Дональд Трамп, которые эффективно используют цифровых лидеров как инструмент влияния и технологическую опору.
Стоит подчеркнуть, что, несмотря на влиятельность и стабильность традиционной политической модели в США, идет процесс сращивания власти и технологических кампаний. Такого еще не было. Среди представителей технологического сектора, вошедших в команду Трампа, Дэвид Сакс из Craft Ventures и основатель компании PayPal, сегодня советник президента по ИИ и криптовалютам; Эмил Майкл, бывший топ-менеджер Uber, стал заместителем министра обороны по исследованиям; Скотт Купор, из известной компании Andreessen Horowitz, занял пост главы Управления кадров в Белом доме; Срирам Кришнан, также из Andreessen Horowitz, назначен старшим советником по вопросам ИИ в Белом доме; Кен Хаури, сооснователь PayPal и Founders Fund, направлен послом США в Данию (в том числе по вопросу Гренландии); Майкл Крациос, директор Scale AI, стал главой Белого дома по науке и технологиям; Джейкоб Хелберг, представитель Palantir, занял должность замгоссекретаря по экономическому росту и энергетике; Джаред Айзекман, глава Shift4, возглавил NASA; Джим О’Нил, представитель Thiel Capital, стал замминистра здравоохранения; Гейл Слейтер, ветеран технологического лоббизма, назначена помощником генпрокурора по антимонопольным делам и другие. Такое технологическое насыщение политической системы означает, что и Трамп, и его потенциальные преемники неизбежно будут опираться на IT-корпорации, понимая: любая ошибка в цифровой среде – от утечки данных до сбоя инфраструктуры – может привести к катастрофическим последствиям для национальной безопасности.
Поэтому политическая система США, скорее всего, изменится до неузнаваемости. Уже сегодня наблюдаются зачатки этих трансформаций. Формируется новый полюс власти – цифровой, который необходим не только для контроля за рынками сбыта, но востребован политикам и системой национальной безопасности. Технологическая экспертиза становится важным политическим ресурсом, специалисты в области цифровых технологий – это новые партии. Можно предположить, что в США рождается новая политическая партия, которая объединяет представителей технологических компаний, разработчиков, инженеров и программистов. Именно такая партия может обрести широкую поддержку среди населения – как гарантия технологической устойчивости и защиты от внешних угроз. Вряд ли ее создаст Илон Маск, скорее, его используют как пробный вариант, как первый образ будущего цифрового политика, после чего его роль может быть исчерпана. Однако потребность в политиках, способных управлять сложным цифровым миром, будет только расти.
– Что сейчас представляет собой публичная дипломатия? Как ее современный вид изменил концепцию "мягкой силы"?
– США чувствовали себя уверено в однополярном мире и очень активно прошлись с "мягкой силой" по всем странам. Американская публичная дипломатия является инструментом продвижения американских ценностей ("мягкой силы") и сыграла существенную роль во внешней политике США. Сейчас мы видим, что публичная дипломатия остается в виде традиционных институтов, однако она переходит в социальные сети, где ее использование становится слишком опасным из-за непредсказуемости результата.
Все страны пытаются развивать долгосрочные программы "мягкой силы", они рассчитаны на будущее и не могут дать результата сразу в отличие от социальных сетей, которые быстро распространяют информацию. Я часто привожу в пример Сирию, где начались антиправительственные акции еще в 2007 году. Сначала США плотно сотрудничали с сирийской оппозицией, формировали цифровые СМИ. Но затем началась радикализация контента в социальных сетях. Появились группы, которые уже отвергли поддержку самих американцев, и на поверхность вырвалась новая мощь, которую сложно было остановить. Медийное пространство в Сирии было охвачено твитами из Саудовской Аравии и Катара, различных исламских групп.
Поэтому американцы, наученные опытом такой "публичной дипломатии", стараются ограничить Китай и его TikTok на своей территории из-за возможности быстрой мобилизации недовольных активистов. Любой видеоролик может "выстрелить" в неожиданный момент и привести к самым непредвиденным последствиям. США уже знают, какая сила прячется в социальных сетях, поэтому они хотят контролировать "джинна в бутылке" на своей территории. Но возникает вопрос: что делать со свободой слова? Оказывается, она очень важна, когда речь идет о продвижении интересов США через публичную дипломатию, а внутри страны необходима стабильность. Отчасти, политика Трампа по сворачиванию идей неолиберализма вытекает из вопросов кибербезопасности.
– Несмотря на использование социальных сетей, американизация сейчас не может удержаться во всех странах мира?
– Я считаю, что есть закономерные процессы в истории, которые говорят о том, что американизация как результат публичной дипломатии всегда имеет ограниченный горизонт. Например, в Египте социальные сети стали катализатором смены власти в 2010-е годы. На волне цифровой революции был свергнут режим Мубарака, однако вскоре на его место пришли представители политического ислама, что подорвало основы либерального курса, идущего через мягкую силу со стороны США. Американские ценности не смогли закрепиться в постреволюционной реальности.
После Второй мировой войны США активно продвигали свои ценности через культурную экспансию, но уже в 1970-е годы в Германии, а затем и во Франции, и других странах, начался процесс осознанного выдворения американского влияния из культуры, академической и интеллектуальной среды. Это позволяет говорить о законе исторического маятника: спустя 20-30 лет с момента начала американизации элиты начинают возвращаться к национальной идентичности. Тот же путь может ждать и другие регионы, например, государства АТР (Азиатско-Тихоокеанский регион) через 20 лет, или Африку через 50 лет, если китайская модель продвижения мягкой силы будет копировать американскую.
– Дональд Трамп сегодня проводит традиционную американскую политику?
– Мое мнение заключается в том, что Дональд Трамп является национальным, а не глобальным американцем, который отстаивает идеи изоляционизма и экспансии одновременно. Эти идеи появились в XIX веке, когда мир увидел, что появилось мощное и сильное государство в Тихоокеанском регионе, и которое превратило всю Латинскую Америку в свой "задний двор".
Американцы не хотят участвовать в конфликтах или каких-то союзах, за исключением выгодных им. Если Трамп видит пользу для национальных интересов США в украинском конфликте, то он будет уделять внимание этому конфликту. Если от НАТО не будет пользы, то США покинут альянс или перестанут его финансировать. Девиз Трампа: "Мы будем измерять наш успех не только выигранными сражениями, но и войнами, которые мы прекращаем" (We will measure our success not only by the battles we win but also by the wars that we end).
После окончания "холодной войны" США почувствовали, что они стали единственной сверхдержавой, и произошел резкий перекос в пользу США. Штаты увидели для себя возможность выйти на все мировые рынки и занять там доминирующее положение. Они хотели видеть мир как "глобальную деревню" (Global Village). Произошел разворот от республиканского изоляционизма к либеральному глобализму. Американцы увидели тактическую выгоду в этом развороте, но недооценили стратегические издержки. Сегодня все больше стран "просыпаются" и предъявляют собственные повестки миру – от Китая до стран глобального Юга, – и мир становится полицентричным. Поэтому в Вашингтоне нарастает понимание, что нет смысла бесконечно инвестировать в продвижение американских ценностей, если они не защищают США. Именно здесь возникает стратегия Трампа, который, как политический прагматик, пытается сосредоточиться на внутренних проблемах и вернуться к традиционной политике национализма и точечного империализма, схожей с доктриной Монро. Девиз Трампа "Make America Great Again" напрямую связан с этим курсом – это не продвижение демократии как было в 1990-е годы, а восстановление, не навязывание, а самоутверждение. Это и есть возвращение к американскому реализму, где конфликт допускается только в случае угрозы интересам самой Америки.
– Чем похожи такие сложные страны, как Россия и США?
– Во-первых, обе державы выстраивают свою политику и идентичность вокруг идеи национального суверенитета. Независимо от правящей идеологии в конкретном историческом моменте. На первом месте для России США стоит ощущение собственной независимости и силы. Суверенитет– это не только право, но и моральная обязанность быть самостоятельным центром силы. Это роднит Россию и Штаты. Во-вторых, для Росси и США важна мультиэтничность. Оба державы имеют исторический опыт сосуществования множества народов. Это общая черта двух государств. "Плавильный котел" был характерен всегда для двух стран. Идея нация строится не на этничности, на принадлежности и лояльности государственному проекту.
В-третьих, идея фронтира. Мы всегда двигаемся вперед, активно осваиваем новые земли, изучаем новое. Русские шли на Дальний Восток, американцы осваивали Дикий Запад. И Россия, и США – это цивилизации расширения, освоения, движения на край мира. И в том, в другом случае, идея движения вперёд, покорения пространства и освоения новых территорий стало частью национального кода.
Наконец, самое уникальное сходство, которое я могу назвать, – это безколониальный империализм. У США и России никогда не было внешних колоний, что давало обеим странам большое преимущество для распространения своего авторитета на другие страны. Русских и Американцев встречали не как европейских угнетателей, а как дружелюбных партнеров. США и Россия не строили колониальных империй по европейской модели.
И последний вывод. Обе нации можно назвать пассионарными. У них есть историческая миссия, готовность к действиям, энергия экспансии. Именно поэтому, несмотря на все различия, России США всегда будут напоминать друг другу о себе – зеркально, болезненно, но, по сути, – как два цивилизационных полюса с очень схожей внутренней логикой от которых зависит вся система мировой политики.
