В Сирии в результате долгих и трудных российско-американских переговоров наступило перемирие. Теперь США предстоит провести границы между позициями непримиримых и умеренных противников режима Башара Асада, чтобы затем вместе с ВКС России начать наносить удары по первым, а вторых включить в процесс мирного переустройства страны.
Председатель Комитета Государственной думы по международным делам Алексей Пушков считает, что только благодаря российскому вмешательству в сирийский процесс появился шанс перевести кровопролитное противостояние в этой стране в политическое русло, и подозревает, что шаги по укреплению европейской безопасности могут натолкнуться на противодействие со стороны США.
Беседовал Владимир Ардаев.
Два сценария
— Официальная позиция США и России одна — установление мира. Но пути к этой цели политики обеих стран видят по-разному, что они неоднократно демонстрировали. Так, США немало усилий приложили для свержения режима президента Асада, Россия же оказывает ему вооруженную поддержку. Как вы считаете, есть ли в этой ситуации шансы на успех достигнутого компромисса?
На мой взгляд, такой сценарий возник только тогда, когда Россия начала свою военно-воздушную операцию в Сирии. Именно удары ВКС России открыли путь к политическим переговорам. Российская военная операция выправила соотношение сил на поле боя и создала условия для включения в переговорный процесс Соединенных Штатов, а также для признания необходимости этого процесса Саудовской Аравией и поддерживающих ее стран. Наконец, она заставила умеренную оппозицию отказаться от иллюзий, что она может легко захватить Дамаск и свергнуть Асада, подтолкнув их тоже на путь политического урегулирования, а часть из них — к тому, чтобы повернуть оружие против ИГ (запрещена в России — Ред).
Нынешняя российско-американская договоренность — развитие того политического успеха, который был обеспечен началом военно-воздушной операции ВКС России. Ни у кого нет иллюзий по поводу того, что дальнейшая ее реализация пойдет легко. Россия обеспечивает участие в переговорах официального Дамаска, США — так называемой умеренной оппозиции. Но не только ИГ, но и "Джебхат ан-Нусра" (также запрещена в России — Ред), и некоторые другие радикальные группировки в переговорный процесс не вовлечены.
Как поведут они себя в этой ситуации, каким образом США собираются отделить от них густо перемешанные с ними части Сирийской свободной армии, чтобы начать наносить совместно с Россией удары по одним и вести переговоры с другими — большой вопрос. Тем более что пока со стороны Вашингтона звучали только лишь заявления о намерениях произвести такую сепарацию — не более того.
Наконец, США были вынуждены признать, что не только ИГ, но и "Джебхат ан-Нурса" объективно являются их противниками — то есть, число наших общих врагов в Сирии выросло, и это говорит о том, что стороны, наконец, смогут начать совместную координацию военных действий, к чему давно призывала Россия. В этом соглашении намечены контуры такой координации.
— Однако отношение России и США к дальнейшей судьбе правительства Асада по-прежнему остается диаметрально противоположным…
— Да, это так, но решение его судьбы теперь отложено на более поздний срок. Его смещение перестало быть непосредственной задачей политики США, которые признали, что есть более срочные задачи — борьба с ИГ и с "Джебхат ан-Нусрой". Я бы сказал, что достигнутые договоренности сблизили позиции России и США по Сирии, и это очень важно. Причем, произошло это вопреки очень сильному противодействию данному процессу в самих Соединенных Штатах.
— Смена администрации США, которая произойдет в ближайшее время, может положить ему конец?
Ответ на Brexit
— В то время, как на Ближнем Востоке Россия и США делают первые реальные шаги к взаимодействию, в Европе задумываются об укреплении собственной системы безопасности. Министр обороны Франции Жан-Ив Ле Дриан и его немецкая коллега Урсула Гертруда фон дер Ляйен подготовили проект обновления единой системы обороны Европейского союза. Документ предлагает, в том числе, создание европейского центра обороны, общей системы спутникового наблюдения и материально-технического обеспечения войск. При этом, говоря о новых вызовах, Ле Дриан наряду с опасностью терроризма в Европе, назвал ситуацию вокруг Крыма и милитаризацию Китаем спорных островов в Южно-Китайском море. Как вы оцениваете вероятность реализации такого проекта?
Сторонникам укрепления Евросоюза во Франции, в Германии, в ряде других стран ЕС нужно было чем-то ответить на Brexit — чем? Единой политикой по отношению к беженцам ответить не могут, поскольку ее просто не существует, курс Ангелы Меркель не принимается, как минимум, Венгрией, Польшей, Словакией, Чехией и Австрией, которые официально не соглашаются на программу интеграции беженцев. Кроме того, де-факто этот курс отвергнут Данией, Швецией и рядом других государств, которые практически закрыли свои границы для беженцев.
По отношению к России формально есть единство, однако уже 7-8 стран Евросоюза выступают за пересмотр санкций, так что и здесь полного единства не наблюдается.
Чтобы дать какой-то ответ партиям евроскептиков, которые завоевывают все более серьезные позиции, стратегам Евросоюза надо хоть в чем-то продемонстрировать единство европейских государств. Провести какую-то очередную идею политического объединения сегодня совершенно невозможно — при наличии такого числа разногласий. Вот и реанимируется старый проект военной интеграции как демонстрация жизнеспособности Европы и единства 27 членов ЕС, расставшихся с Великобританией.
Уже взяв на себя определенные обязательства, инициаторы проекта будут добиваться его осуществления. Но при этом сам проект страдает многими противоречиями. Например, очень сложно представить себе, как будут разграничены функции между европейскими военными структурами и НАТО. Тем более, когда обе они ставят перед собой задачу противодействия так называемой "российской угрозе".
— Тогда для чего же может быть реализован этот проект?
— Единственная реальная угроза, которая сегодня существует в Европе — угроза терроризма. НАТО изначально не приспособлено для борьбы с ней, это организация, которая занимается внешней безопасностью и, как показали Афганистан и Ливия, внешней интервенцией. Если проект европейской безопасности будет отвечать этой задаче, то, думаю, он может приобрести и некоторую собственную идентичность, и некоторую осмысленность для континента.
