Редко появляющийся в России пианист Валерий Афанасьев в начале ноября выступит в Петербурге и дважды в Москве. Корреспондент "МН" поговорила с музыкантом о свободе, Шуберте, Бетховене и о мире, похожем на кота.
- Когда сейчас вы оглядываетесь назад, можете ли вспомнить, кто в детстве выбрал вам инструмент и нравилось ли вам тогда заниматься музыкой?
— Инструмент у нас был дома — пианино "Красный Октябрь", которое путешествовало с нами и переехало из Петербурга в Москву. Родители играли не как профессионалы — они просто любили музыку, и я таким образом попал в эту струю. Первые уроки фортепианной игры мне дала мама, а потом учительница, которая приходила в наш дом, сказала, что меня надо отдать в школу, потому что я одаренный мальчик.
- Вы не сопротивлялись?
— Конечно, я сопротивлялся: мне хотелось играть в футбол. Но, знаете, когда сейчас говорят, что детям надо давать полную свободу, ни в коем случае нельзя их заставлять, пусть делают что хотят — я думаю о своей маме, которая требовала, чтобы я играл по три часа в день без перерыва, и просила остальных членов семьи следить за мной. И если я останавливался даже на три минуты, все тут же приходили и говорили мне, что надо продолжать. Я так ей благодарен: она дала мне верное представление о мире.
- Вашими педагогами затем стали Яков Зак и Эмиль Гилельс — очень разные, как мне представляется, музыканты. С кем из них было проще находить общий язык, а с кем сложнее?
— С Гилельсом было проще: мы хорошо понимали друг друга. А с Заком мне всегда приходилось преодолевать некоторое пространство между нами. Трудно это выразить в нескольких словах, но Зак научил меня звуку, а Гилельс — тишине.
- Когда в 1974 году вы, лауреат престижных конкурсов, решили не возвращаться из Европы, что было важнее — что в Европе хорошо или в СССР плохо?
- Не сразу, но, когда я здесь устроился и начал жить, я понял, что ни рая, ни ада не существует. То есть они есть, конечно, но не в этой, не в нашей жизни. Есть чистилище, мы в нем живем. До этого было другое чистилище, здесь — свое. Конечно, я не вернулся, остался в Бельгии для того, чтобы жить лучше, но я понял, что земная жизнь не приспособлена к раю. К аду — да, конечно. Мы знаем, как может выглядеть ад на земле. В тот момент, когда я уезжал — я не говорю про ужасное прошлое, про чистки и лагеря, — ада уже не было, я его не знал. А вот чистилище я знал хорошо — и попал в другое чистилище.
Забавно, Россия никак не ассоциируется со свободой, а язык очень свободный. И возможность пользоваться этой свободой теперь у меня никто не отнимет
- Встречались ли вы с русской диаспорой за границей? Соотечественники вам помогали?
- Скорее мешали. Точнее, могли помешать. Один русский князь, который родился в Югославии и был важным человеком в дипломатическом мире, узнал о том, что я хочу попросить политического убежища, и пытался отговорить меня от этого, даже помешать. Он сказал мне, что Пастернак не хотел уезжать из Советского Союза, что он написал Хрущеву о том, что кое-что сделал для русской литературы. Но я хотел уехать, и это не означало, что я хотел порвать с Россией. Может быть, даже в каком-то смысле мои чувства к стране усилились, потому что — да, возможность говорить по-русски сейчас существует, но, естественно, не получается говорить по-русски каждый день. Тот князь говорил мне, что "это счастье — выходишь на улицу и слышишь повсюду русский язык" — такой возможности у меня сейчас нет, я могу только звонить друзьям. Но это только усиливает какую-то небанальную, романтическую, поэтическую любовь к родине, к русскому языку, к России.
Был еще один русский, который всем говорил, что я — советский шпион. Так что русские мне скорее мешали. Но это ни в коей мере не повлияло на мое отношение к России, к такой своеобразной свободе русского языка, которую я не нахожу ни в английском, ни во французском языке, а я пишу и на том, и на другом. Забавно, Россия никак не ассоциируется со свободой, а язык очень свободный. И возможность пользоваться этой свободой теперь у меня никто не отнимет.
- В одном из своих эссе (речь шла о Гайдне) вы предложили такое деление: некоторые художники сужают мир, другие пытаются его расширить. Как вы считаете, к какому типу людей относитесь вы?
— Это трудный вопрос. Дягилев говорил: пушка оттого далеко стреляет, что дуло узкое. Сначала я пытаюсь расширить мир, а потом этот мир, который таким образом получается, сужаю для того, чтобы взять в руки. Вот, с одной стороны, очень широкий мир, а с другой — маленький. Я его сужаю для того, чтобы просто взять в руки и, может быть, поцеловать — как своего кота.
Полный текст интервью читайте на портале "Московские новости" >>