На сияющем елочной игрушкой Манхэттене, обернутом в праздничный глянец витрин, стояла снежная Рождественская ночь. Веселые пешеходы в колпаках Санта-Клауса возвращались с вечеринок, пьяняще пахли ели у парадных подъездов, на ветру прозрачно позванивали колокольчики в алых бантах. Хотелось верить, что добрая сказка - это на самом деле быль, и под Новый год возможны чудеса.
Я спустилась в ночное метро и попала в другой мир - людей, спящих в поездах дальних веток между Бруклином и Бронксом, в обитель бесприютных, купивших за два доллара входной билет на несколько часов тепла.
Тогда я познакомилась с Джеком, ночующим в метро и днюющим в церкви. На прощание он написал свой номер телефона на бесплатной газете с улыбающимся Сантой. Я решила ему помочь.
«Заигравшийся»
У обычного американского бездомного есть мобильник, запас одежды и спальный мешок, только все свое приходится носить с собой. Джек мой ровесник, ночами он играет на гитаре под землей - он из поколения «заигравшихся». «Рок-н-ролл, хиппи, свободная любовь... Разве у тебя этого не было? Оглянуться не успел», - пожимал он широкими плечами.
Сияя светлыми глазами со странно узкими зрачками, он сетовал на судьбу-злодейку, уверяя, что не пьяница и не наркоман. Он играл в многослойных переходах подземки на 52-й стрит Ист-сайда и называл это «работой», а не как я - «подаянием».
Уверял, что раньше за ночь собирал до трехсот долларов, снимал квартиру и жил припеваючи, а потом мир словно рухнул - люди стали другими, неохотно распахивающими кошельки. И еще, конечно, виноваты «понаехавшие»: попробуй найди свободный от конкурентов пятачок - под лязг поездов звучат латино- и афроамериканские мотивы.
В удачную ночь Джек снимает комнату в дешевом хостеле, где удобства в коридоре, принимает душ и отсыпается в чистой кровати. Но обычно к шести утра он едет в храм святого Франциска Сальского на 96-й стрит. Массивные двери раскрывают к заутрене, и притулившиеся на ступеньках нищие растягиваются на лавках мореного дуба. Им разрешают спать в левом ряду, хотя зажиточная паства нет-нет да и возмутится, что святой храм в ночлежку превратили.
Возвращение уличного музыканта к нормальной жизни мы решили начать с простого - гигиены. Джек будет приходить ко мне раз в неделю утром - мыться и стирать в прачечной свои вещи.
Запах - это первое, что безгранично отделяет бездомного от обычного человека в Нью-Йорке. Из близких порадовался лишь пес, влюбившийся в Джека с первого взгляда. Может быть, за тот самый запах?
Взрослые подземелья
Обитатели вагонов ночного метро - это не дно. Это так называемые временно неимущие. Они еще поборются за свою жизни, попытаются ухватиться за работу и поймать свою удачу за хвост - помоги им Санта-Клаус!
В США свыше 600 тысяч бездомных, еще примерно полтора миллиона временно живут в приютах. От ста до двухсот тысяч бродяг - так называемые «хроники», они уже не имеют шанса социализироваться. Вызывающие скорее отвращение, чем сочувствие, днями они побираются, толкая по улице тележки со своим барахлом, хотя в городе раздают бесплатные обеды при церквях и пунктах Армии спасения.
Они «вьют гнезда» из полиэтиленовой пленки на уличных вентиляционных решетках, забирающих тепло из метро, в подземных переходах, в заброшенных тупиковых ветках метро. В сильные морозы места их ночевок объезжают специальные благотворительные патрули, предлагая доставить в приют. Разбуженные клянут дежурное милосердие и просят об одном - дать им поспать. Но благотворительная инструкция предписывает будить их каждые два часа - а вдруг передумали...
Нью-йоркские бомжи-хроники - как правило, больные люди, которые уходят на улицу даже после того, как их помещают в образцовое общежитие с отдельной комнатой, с чистыми простынями и трехразовым питанием. Обычный же приют, или шелтер по-местному, ужасает даже тех, кому некуда пойти на ночь. Нравы там под стать тюремным на Райкерс-Айленде, забитом уголовниками.
«В шелтере сразу обворуют или ограбят, и если не зарежут, то заразят каким-нибудь туберкулезом уж точно», - отверг Джек мой совет найти там пристанище.
Он считал свой статус бездомного временным, хотя таковым он был уже не первый год. Между помывкой и постиркой я заводила за едой беседы о «путях выхода из кризиса». Мой подопечный не торопил время. Как учил его любимый святой Франциск Сальский, «люди ждут по полгода, чтобы семя дало хлеб». И я держалась.
Джек не хотел обращаться в благотворительные проекты, которые я ему подбирала, утверждая, что он не нищий. Он отмел мое предложение найти бедных сотоварищей и снимать комнату на двоих-троих-четверых, как делают начинающие иммигранты.
Он не внял моим советам, что во времена кризиса люди охотней подают тем, кто поет веселые, а не заунывные песни: голосящее трио коротконогих мексиканцев в гигантских шляпах на ветке А в каждом вагоне собирает горку долларов. Джек настаивал, что его миссия - вышибать слезу ради катарсиса обывателя. Но рыдали ночами над его струнами лишь те, кто уже вытряс карманы в пабе.
Мое терпение подошло к критической черте, когда он отказался пойти на постоянную работу уборщиком в приличный дом, которую я ему выпросила через знакомых. Джек был чистым на руку и никогда ничего не прихватил - разумеется, кроме денег, которые я сама давала.
«На работу надо ходить аккуратным, а у меня нет жилья», - объяснил Джек, сверкая своими светло-зелеными глазами с узкими точками зрачков. Когда же я предложила ему деньги - и немалые - на первый месяц новой жизни, чтобы только устроить его судьбу, мой веселый нищий отправил меня в нокаут. «Я не буду обрезать ради этого волосы!», - провел он ладонью по локонам с заметной проседью, собранным в конский хвост.
Благотворительный проект, приближающийся ко второму Рождеству, трещал по швам. Слова святого Франциска о том, что «люди ждут годами, чтобы яблони стали плодоносить», не ободряли, а пугали. Джека вполне устраивали еженедельные походы в мой дом, и он стал поговаривать о том, чтобы сделать их чаще, дольше, а то и вовсе снять у меня угол. «Я скоро стану богатым и куплю весь этот дом - сегодня на кону 400 миллионов!», - потрясал он в ответ на мое «нет» очередным билетом лотереи «мега-миллион», самым безумным увлечением американской бедноты.
Последний совместный план его новой жизни был таков - я уезжала, оставляя его на месяц у себя дома, с тем, чтобы он, чистый и бритый, нашел себе работу и угол. Это был ультиматум. Когда я вернулась в Нью-Йорк - в прокуренной, несмотря на табу, квартире меня поджидал сюрприз: забытые постояльцем пирамидки гашиша на фольге. Такой простой была разгадка и его порванных семейных уз, и несчастной судьбы, и безработицы, и сверкающих узких зрачков.
Я больше не могла быть Санта-Клаусом. Да и представления о чуде у нас были разные. Наверное, он так же играет в метро, ночует в церкви, молится о том, чтобы выиграть миллион, и спускает заработанное на наркоту. А я бросаю свой взнос в общее красное ведерко Армии спасения. Под звон рождественских колокольчиков хочется представлять нуждающихся милыми детьми, опрятными старушками и добродетельными семьями, потерявшими кров по чьей-то злой воле.
***
В Америке 10 тысяч только неправительственных организаций борются с бездомностью за спонсорские взносы. Самые главные их начальники - президенты и вице-президенты, недавно сообщили, что придумали программу, с помощью которой через 10 лет все в США обретут крышу. Не знаю, романтики они или прохиндеи?..
Мнение автора может не совпадать с позицией редакции