1-е сентября в третьем классе мне помнится до сих пор. В то утро я, жизнерадостный, подстриженный "под полубокс", то есть с аккуратным чубчиком, одетый в белую рубашку и темные брюки, зашел после торжественной линейки в класс. Учительницы еще не было и стоял такой гвалт, что на стенах "подпрыгивали" портреты великих поэтов и писателей. Меня поманил к себе Сашка Сосновский – мол, место есть, приземляйся рядом. Не очень хотелось садиться за вторую парту, но больно задорно блестели у Сашки глаза.
"Смотри", - сказал он. И отвинтил у стоявшей на парте чернильницы-невыливайки (тогда еще писали чернилами) крышку. Потом достал кусок пластилина, раскатал его и вылепил сосуд, залил в него чернила и замазал отверстие. Получился колобок. "И что теперь?" – спросил я. "А вот что", - он направил на меня пластилин, прищурился и... надавил! На лицо, на белоснежие моей рубашки брызнул фейерверк фиолетовых капель!
Сосновский был круглолицый. полнотелый, но очень юркий. В мгновение ока он сорвался с места и кинулся в коридор. Я - за ним.
Школа состояла из двух пятиэтажных корпусов и бегал я за ним долго. Устал, вернулся в класс. И подумал, что месть моя будет "жестокой" хотя бы потому, как встретят меня дома. В тот же день я устроил Сосновскому обильный "душ" из чернил. А потом мы еще и подрались.
Я недели две отмывал чернильные пятна хозяйственным мылом и тер их пемзой, поэтому щеки мои блестели как два румяных яблока. Сашке кусками выстригли волосы, и они "кустисто" торчали на его круглой голове. Ну а позже мы помирились и даже стали друзьями. И, общались, может быть, еще долго, если бы Сашкина семья не переехала в другой город.