Ольга Соболевская, обозреватель РИА Новости.
Как-то на Арбате пианист Святослав Рихтер увидел необычного человека. "Он нес в себе вызывающую силу и прошел мимо меня, как явление, - вспоминал музыкант. – В ярких желтых ботинках, клетчатый, с красно-оранжевым галстуком". Это был композитор Сергей Прокофьев – экстравагантный, деловитый, чуть высокомерный. Спустя годы Рихтер скажет: "Когда жив был Сергей Сергеевич, всегда можно было ждать чуда. Будто находишься во владениях чародея, который в любой момент может одарить вас сказочным богатством". 23 апреля со дня рождения музыкального волшебника Прокофьева исполняется 120 лет.
Сергей Сергеевич и Владимир Владимирович – два голоса эпохи
"Сергей Сергеевич играет на самых нежных нервах Владимира Владимировича", - сказал о музыке Прокофьева его современник Маяковский.
Оба были символами своего грохочущего века: Маяковский – его голосом, Прокофьев – его музыкой. Оба – новаторы с "громадьем планов". Они вслушивались в нестройные голоса и контрастные ритмы улицы, мерили частый пульс века, чувствуя и тревогу, и вдохновение современников.
Это видно в стихах и поэмах Маяковского и симфониях, сонатах, концертах, операх Прокофьева.
В детстве оба были вундеркиндами. В молодости оба пережили период наполеонизма, утверждали свою исключительность. Юный Маяковский пропагандировал свои стихи и убеждения. Юный Прокофьев, выпускник Петербургской консерватории, концертируя в качестве пианиста, включал в программу выступлений собственные сочинения.
Стихи Маяковского нельзя читать ровно и раздумчиво – их надо проживать, проговаривать, прокрикивать, порой выравнивая ритм жестом и интонацией. Так и экспрессивную, с частой сменой ритмов хореографическую драму Прокофьева "Ромео и Джульетта" (1936) было поначалу "непривычно" исполнять, замечала Галина Уланова – лучшая Джульетта советского балета.
"Война и мир" Маяковского (1915) – это пацифистская поэма с эпическим размахом. Опера "Война и мир" Прокофьева (1941-1952) по толстовскому роману – также эпос, то ликующий, то грозный. Оба гения, случалось, прославляли вождей: Маяковский – Ленина, Прокофьев – Сталина в кантате "Здравица" (1939). Она была написана к 60-летию Иосифа Виссарионовича.
И Маяковский, и Прокофьев набрались опыта на Западе. Прокофьеву дали заграничный паспорт в 1918 году – к нему благоволил Анатолий Луначарский (потом нарком просвещения назовет прокофьевскую гротескную оперу "Любовь к трем апельсинам" 1919 года "бокалом шампанского"). Пианист-композитор выступал в Европе и Америке, вошел в моду, свел знакомство с Рахманиновым, Равелем, Пикассо, Матиссом. И Маяковский, и Прокофьев в итоге вернулись на родину и погрузились в советскую тематику.
Почему Прокофьев все же вернулся, при всем феноменальном успехе за рубежом? Он утверждал: "Можно быть как угодно долго за границей, но надо непременно время от времени возвращаться на Родину за настоящим русским духом". А недоброжелатели Прокофьева уверяли, что он попросту боялся потерять "советский рынок", потому и вернулся в 1933 году на родину.
И Прокофьев, и Маяковский отдали дань "важнейшему из всех искусств" - кино. Маяковский писал сценарии, снимался. Прокофьев в конце 1930-х – начале 1940-х написал музыку к патриотическим кинополотнам Эйзенштейна "Александр Невский" и "Иван Грозный".
Биографии у поэта и композитора были похожие, а характеры – разные. Маяковский – более цельная и бескомпромиссная натура. Прокофьев же бывал разным. Но, когда нужно, он умел себя защитить. Когда Жданов на заседании ЦК начал клеймить прокофьевский "формализм" (в 1948 году "формалистами" были названы Шостакович, Прокофьев, Хачатурян, директор консерватории Шебалин), композитор парировал: "Кто дал вам право так разговаривать со мной?"
Маяковский, устав "становиться на горло собственной песне", в 1930 году покончил с собой. Прокофьев из-за партийной травли заболел гипертонией. Он умер в один день со Сталиным, 5 марта 1953 года, от гипертонического криза.
"Песенно-есенинный провитязь"
"Я к вам приду в коммунистическое далеко не так, как песенно-есенинный провитязь", - заявлял в стихах Маяковский. Прокофьев отчасти оказался таким "провитязем". Во всяком случае, песенно-фольклорных мотивов в его творчестве немало.
Молодому Прокофьеву Дягилев дал дельный совет - "писать по-русски". Дух русской старины, славянского язычества был тогда в искусстве в фаворе, гремел Стравинский с его "Весной священной", "Петрушкой", "Жар-птицей". Прокофьев, всегда чуткий к моде, стал разрабатывать народную тему.
Потом Шостакович скажет о Прокофьеве: "Гениальный композитор, он развил творческое наследие, оставленное нам великими корифеями русской музыкальной классики – Глинкой, Мусоргским, Бородиным, Римским-Корсаковым, Рахманиновым". Национальные темы звучали у Прокофьева в "Сказке о шуте, семерых шутов перешутившем" по сборнику Афанасьева, в музыке для фильмов Эйзенштейна, в опере "Семен Котко" (1939), в балете "Каменный цветок" (1949) по Бажову.
Прокофьев переводил на музыкальный язык народный говор, разговорные интонации и экспрессию. То же делал в свое время Мусоргский. Впрочем, Прокофьев отдал дань и европейскому фольклору, немецкой народной мистике – в опере "Огненный ангел" (1927) по роману Валерия Брюсова. Кстати, и "Огненный ангел", и другие оперы Прокофьева, в том числе "Война и мир", "Игрок", "Семен Котко", ставились в Большом театре.
Человек, творящий энергию
Святослав Рихтер, ставший первым исполнителем нескольких произведений Прокофьева, красноречивее всех рассказывает о симфониях, концертах и сонатах композитора. Он называет Прокофьева "человеком, творящим энергию".
Прокофьевская Третья симфония, по словам Рихтера, подействовала на него "как светопреставление": пианисту "хотелось спрятаться". В последней части "разверзаются и опрокидываются грандиозные массы – конец Вселенной". Тему усиливает "погребальное звучание колокола".
А вот знаменитая Седьмая соната (1942), в которой, по словам Рихтера, "человек наблюдает разгул смертоносных сил", "но то, чем он жил, не перестает для него существовать", он чувствует, любит. А затем в сонате "стремительный наступающий бег, полный воли к победе, сметает все на своем пути" (похожая гамма настроений и в балете "Золушка": от горя и смятения – к торжеству добра).
Рихтера можно цитировать бесконечно. Он, как и многие другие, питался от этого удивительного источника энергии – Прокофьева.
Те, кто относился к композитору прохладно, нередко ставили ему в вину конъюнктурные сочинения типа "Здравицы". Впрочем, любые прямолинейные рассуждения вряд ли исчерпывают тему "художник и власть". Ясно, что балансировать на лезвии ножа удается далеко не каждому. Прокофьев старался делать это со вкусом, элегантно, не изменяя, по крайней мере, своим творческим убеждениям.
Мнение автора может не совпадать с позицией редакции