Дмитрий Бабич, обозреватель РИА Новости.
Девяносто лет назад, 1 марта 1921 года, началось Кронштадтское восстание, многим поколениям советских людей известное под названием Кронштадтского мятежа. Созданный восставшими режим "вооруженного самоуправления" продержался всего 18 дней, но надолго запомнился по нескольким причинам. Во-первых, среди восставших было много участников октябрьского переворота 1917 года, так что это был один из первых конфликтов внутри революционной массы, ранняя матрица схваток с внутрипартийной оппозицией и репрессий тридцатых. Во-вторых, запомнился лозунг восставших "Советы без коммунистов!", надолго вошедший в советские учебники истории как символ тончайшего антисоветского коварства. Хотя на самом деле среди восставших было и немало коммунистов, недовольных действиями центра. В-третьих, вскоре после восстания была начата новая экономическая политика (нэп), в какой-то степени ставшая реакцией на возмущение продразверсткой и другими формами большевистского произвола - возмущение, бывшее одним из двигателей Кронштадтского "мятежа".
Оценки этого события очень противоречивы. Есть сторонники, считающие восставших провозвестниками "демократического социализма", впоследствии на протяжении двадцатого века дважды задавленного вооруженной силой - в 1968 году в Чехословакии и в 1973 году в Чили. На другом полюсе - ярые оппоненты, в лагере которых оказались и Лев Троцкий, взявший на себя политическое руководство борьбой с "мятежом", и официальные советские историки, в среде которых до 1989-1990 года была принята сугубо негативная оценка восстания.
Позиция оппонентов была задана в первый же день восстания правительственным сообщением о мятеже. В этом сообщении, подписанном Троцким, верховодом "мятежа" назывался некий "бывший генерал Козловский". Этой же позиции строго следовало и несколько поколений советских историков - мол, за выступлением против большевиков стоял "блок меньшевиков и белогвардейцев", а восстание вскоре сползло в "откровенную контрреволюцию".
Позиция энтузиастов-сторонников строго противоположна. Мол, участники восстания - это и были настоящие демократические социалисты, а их победа помогла бы построить в России настоящий, а не тоталитарный социализм.
Обе эти позиции, конечно, упрощают весьма сложное явление, каковым оказался Кронштадтский мятеж. Да, выступление матросов и солдат Кронштадтского гарнизона против "диктатуры одной партии" было встречено с симпатией частью потерпевших только что поражение белых. Поддержали его и представители социалистических (не в большевистском, естественно, смысле) партий меньшевиков и эсеров, в это время уже во всю подвергавшихся арестам и давлению победителей в гражданской войне. Было бы странно, если бы эсеры и меньшевики не поддержали своих потенциальных освободителей: ведь одним из 15 требований восставших стало требование освобождения политических заключенных из числа членов социалистических партий. Но в руководстве восстанием первую скрипку фактически истребленные к тому времени "контрреволюционные" офицеры Балтфлота играть не могли. Не были кронштадтцы контрреволюционерами и сторонниками старого режима - было бы очень странно, если за старые порядки выступили жители "колыбели революции".
Восстали сторонники новых порядков, недовольные той формой, которую эти новые порядки приняли. Как известно, непосредственной причиной вспышки стали выступления рабочих в Петрограде в феврале 1921 года, недовольных "военно-коммунистическими" порядками на фабриках. Матросы, поддерживавшие связи с родственниками в деревнях, были недовольны и продразверсткой. Все это отразилось в требованиях восставших, среди которых был и пункт о дозволении крестьянам свободно обрабатывать свою землю и держать личный скот при условии отказа от найма батраков.
Значит ли это, что среди вожаков восстания были кристально чистые демократы? Нет, конечно. Вожак восставших, корабельный писарь Сергей Петриченко, впоследствии прожил весьма авантюрную жизнь. Уйдя после разгрома восстания по льду в Финляндию, он избежал судьбы тысяч других участников, подвергшихся в той или иной форме "красному террору". Потом были сотрудничество с советской разведкой, возвращение в Россию, вновь Финляндия - и гибель в лагерях уже в конце сороковых годов. Извилистый, но типичный жизненный путь для героев тех дней - "маленьких людей" старого режима, вынесенных социальной бурей наверх на несколько звездных мгновений, а потом исчезнувших в лагерях или эмиграции. Впрочем, неоднозначная фигура Петриченко не должна заслонять безусловную нравственную ценность кронштадтского протеста.
Но был ли Кронштадт жизнеспособной альтернативой тоталитарному большевистскому правлению? Нет. И дело тут не только в быстрой военной акции большевиков. (Опасаясь, что после таяния льда Кронштадт станет неприступной морской крепостью с собственным мощным флотом, руководство Советской России организовало два мощных "ледовых" штурма, в которых принимали участие даже делегаты проходившего в те дни Десятого съезда РКП(б). Дело было в утопичности самой "анархо-общинной" альтернативы кронштадтцев, которая включала в себя решение всех бытовых проблем на общих собраниях граждан, превративших небольшую морскую крепость в конгломерат самоуправляющихся общин. Очевидно, этот образ жизни лучше всего соответствовал народному представлению тогдашней крестьянской России о достойной жизни, но его несовместимость с сильным современным государством была очевидна. В итоге это самое государство Кронштадтское восстание и уничтожило. Превратив это восстание на семьдесят лет в "мятеж" - вплоть до 1988 года, когда о кроштадтских "сидельцах" впервые было сочувственно рассказано в напечатанной в "Новом мире" повести Михаила Кураева "Капитан Дикштейн".
Мнение автора может не совпадать с позицией редакции