Регистрация пройдена успешно!
Пожалуйста, перейдите по ссылке из письма, отправленного на

Писатель на рандеву со Сталиным

Вышла в свет третья книга Бенедикта Сарнова «Сталин и писатели». Не знаю, специально ли издатели подгадали с ней к 130-тилетию со дня рождения вождя, или так вышло нечаянно? Но как вышло, так вышло. Хотим мы того или нет, но столь круглая дата наверняка снова детонирует всплеск интереса общественности к этой одиозной фигуре.

Блог автора

Вышла в свет третья книга Бенедикта Сарнова «Сталин и писатели». Не знаю, специально ли издатели подгадали с ней к 130-тилетию со дня рождения вождя, или так вышло нечаянно? Но как вышло, так вышло.

Хотим мы того или нет, но столь круглая дата наверняка снова детонирует всплеск интереса общественности к этой одиозной фигуре.

Во-первых, потому, что она по-прежнему является не просто знаковой, но и значимой на политической шахматной доске. Сталинский миф оказался живее всех живых мифов и легенд советской эпохи; он более востребован, чем, скажем, «самый человечный человек».

Во-вторых, потому, что общество до сих пор не разобралось с ролью Иосифа Висссарионыча в истории, с его местом в массовом сознании.

Для одной части населения он – имя России, для другой – ее палач. Есть мнение, что Сталин – диагноз России. А есть, что он ее проклятье.

***
Известно, как он любил кинематограф, сколько уделял ему внимания. Ночами не спал – смотрел и пересматривал свои любимые фильмы.

И понятно, почему. Кино было эффективным средством оформления мифа о себе, о своих делах, об эпохе имени себя  мифотворчества в полуграмотной и в полубессознательной стране.

Но в начале и для него было слово. В начале мифотворчества стояла литература.

Литературный сериал «Сталин и писатели» замечательно проницательного историка отечественной литературы Бенедикта Сарнова обнимает предмет достаточно широко и проникает в суть его гораздо глубже многих как документальных исследований, так и беллетристических сочинений.

Фабула бесхитростна. Автор дает один за другим очерки взаимоотношений вождя с советскими писателями первого ряда: Горьким, Маяковским, Пастернаком, Мандельштамом, Булгаковым, Толстым, Ахматовой Бедным, Шолоховым, Платоновым и другими.

Однотипна конструкция каждого из них: сначала на стол выкладываются все относящиеся к делу документы (письма фигурантов, партийные постановления, донесения осведомителей, свидетельства очевидцев), затем тщательно прописываются явные и скрытые изломы судьбы художника, оказавшегося волею обстоятельств в поле внимания Великого Инквизитора.

Хотя третья книга еще не последняя, будет и четвертая, но картина уже нарисовалась достаточно рельефно и полно.

Перед читателем – роман со множеством сюжетных разветвлений, каждое из которых представляет собой своего рода повесть о барахтающейся в садке вождя Золотой рыбке. Иногда, впрочем, не столько золотой, сколько позолоченной. Но это не меняет смысловой направленности всей эпопеи.

Она о том, с какими трудностями сталкивался «рыбак», заставляя невольниц, наделенных волшебными способностями, служить у себя на посылках. Ни одна из «рыбок» не ускользнула физически, если не считать Евгения Замятина. Но ни одну из них он не сломил до конца, если не считать Демьяна Бедного и Михаила Шолохова.

Как ни странно, едва ли ни самой несчастной у Сарнова выглядит участь не самого одаренного мастера слова – Демьяна Бедного, человека не слишком умного, но вполне простодушного. (Уж не прототип ли он безумного Ивана Бездомного из «Мастера и Маргариты»?).

Было время, когда два псевдонима – Бедный и Сталин – приятельствовали, о чем свидетельствуют письма, приведенные Сарновым. Есть в них намеки на какие-то совместные гулянки. Демьян – Иосифу: «…Приезжайте! А потом мы будем «на Типлис гулялся». В ответ Иосиф – Демьяну: «Не могу, потому что некогда. Советую Вам устроить «на Баку гулялся».

По письмам видно, как увеличивалась год от года дистанция между «приятелями». Видно, как все льстивее и льстивее становились интонации одного, как холоднее и казеннее делался тон другого; менялась форма обращения к вождю – от: «Родной», «Ясная вы голова», «Нежный человек», «И я Вас крепко люблю», «Крепко Вас любящий» - до вполне официального «Глубоко уважаемый Иосиф Виссарионович».

Подписи под письмами, адресованными отцу народов, тоже пришлось несколько оказенить. Сначала: «Ваш Демьян». Затем – «Демьян Бедный».

Все это особенно показательно, поскольку долгое время поэт и царь были соседями «по лестничной площадке», то есть оба жили за Кремлевской стеной.

Что важно, и что отмечено у Сарнова, стихотворцем Бедный был не бездарным; агитатором и пропагандистом был искренним, и режиму, его идеологии был «без лести предан», хотя льстить власти готов был в любых обстоятельствах, при любых ее кульбитах, а итог его жизни оказался не просто трагическим, но жалким. Его судьба – это судьбой «верного Руслана», без корысти преданной хозяину собаки из одноименной повести Георгия Владимова.

С Демьяном Бедным  Хозяину было проще всего «работать». Он попользовался его пропагандистским даром, а затем без сожаления выбросил  на помойку истории, не удостоив своего бывшего соседа «по коммуналке» мученического креста. Его не арестовали, не пытали, не расстреляли; его просто исключили из партии, и этого стало достаточно, чтобы просто уничтожить человека. Ну, а как поэта он его убил много раньше.

Труднее Сталину было разбираться с публикой другого разряда, с теми мастерами, чей талант был от Бога – с Булгаковым, Мандельштамом, Пастернаком, Зощенко, Ахматовой… Или с теми, чей литературный авторитет имел мировое признание – Горький, Маяковский, Алексей Толстой, Эренбург…

Тут ведь многое зависело от утилитарной нужды в каждом из них.

Горький ему нужен был как правофланговый в отряде писателей-прозаиков. Еще – как видный фигурант его свиты.
Маяковский был посмертно награжден званием «величайшего поэта советской эпохи». То есть, назначен правофланговым поэтом, на которого всем прочим стихотворцам надлежало равняться. С ним у товарища Сталина вообще проблем не было, поскольку тот рано застрелился.

Эренбургу генералиссимус отвел роль правофлангового еврея, который по мере надобности наводил мосты с левыми интеллектуалами на Западе.

Толстой пригодился, чтобы мифологизировать фигуру Петра I, который бы оправдал его, сталинское реформаторство.
С Булгаковым, видимо, связывались некоторые надежды на  очеловечивание его, сталинского имиджа. Потому вышло высочайшее разрешение писать «Батум». Но потом герой пьесы передумал по не очень ясным причинам, и вышло высочайшее запрещение.

Что же касается поэтов Пастернака, Мандельштама, Ахматову, то он их держал «на сладкое». Они ему нужны были для экспериментов.

Ему ведь было мало физической подневольности внутренне независимого человека; ему потребно было душевное раболепие; ему надобно было его духовное рабство. Так же, как ему мало было убить своего политического соперника; он обязательно желал его душу загубить.

Душегубство было его страстью, а смертоубийство – частностью, приложением к набору других инструментов в его арсенале.

…Кто его больше всех раздражали, так это Зощенко и Платонов. Наверное, потому, что именно эти два писателя в масках своих простодушных героев добрались до сути и бессмыслицы того мира, что строил товарищ Сталин, и что, в конце концов, рухнул под собственной тяжестью.

Они-то и догадались и выразили в художественной  форме, что он и не мог не рухнуть.

Мнение автора может не совпадать с позицией редакции

Рекомендуем
Лента новостей
0
Сначала новыеСначала старые
loader
Онлайн
Заголовок открываемого материала
Чтобы участвовать в дискуссии
авторизуйтесь или зарегистрируйтесь
loader
Чаты
Заголовок открываемого материала