МОСКВА, 30 апр - РИА Новости. Андрей Золотов - заслуженный деятель искусств, профессор, член-корреспондент Российской академии художеств - специально для РИА Новости.
40 дней с момента кончины Георгия Гачева оказались для всех, кто его читал, знал или о нем слышал, горестным изживанием потери и заново переживаемым открытием покоряющего явления отечественной культуры.
Первого мая Георгию Дмитриевичу Гачеву исполнилось бы 79 лет. На первое мая пришелся и сороковой день его трагической гибели у железнодорожного переезда на "литературной станции" Переделкино близ Москвы. Он оказался слишком близко от промчавшегося за его спиной поезда. Воздушная волна отбросила его прочь и погубила - выбросила из реальной жизни или, можно сказать, высвободила...
В реальную жизнь Георгий Гачев не больно вписывался. Внешне он будто и не был в нее включен. Гачев был уникальным писателем: писателем-эссеистом, писателем-философом, писателем-литературоведом, и театро-ведом, и искусство-ведом, и музыко-ведом, и естество-ведом, и страно-ведом: его многотомный цикл "Национальные образы мира" еще предстоит распознать, осознать и уже только потом оценивать... В день и час его кончины (около трех часов дня) в Москве в Большом зале Консерватории звучал обращенный к Господу "Те Деум" великого французского композитора Жоржа Бизе. Владимир Федосеев за дирижерским пультом своего Большого симфонического оркестра был восхищенно грустен перед ликом этой музыки и всем, что за ней являлось.
Музыка Бизе, как теперь ясно, проводила и оплакала Георгия Гачева, мама которого - замечательный музыковед Мирра Семеновна Брук - навсегда вписала свое имя в историю отечественного музыкознания, как автор исчерпывающей и, может быть, самой глубокой книги о Бизе.
Мистика или проявление глубинного согласия между жизнью и смертью?
Георгия Гачева многие называли человеком "не от мира сего". Основания для такого суждения были. Однако был он человеком ИЗ МИРА СЕГО - из глубины Действительности современной и столь же исторической. В его свободных и запредельно искренних суждениях звучала удивляющая первозданной правдой мысль, в сущности своей поэтическая, обликом философская, красотой высказывания художественная. Одни им восхищались (о нем восторженно говорил М. М. Бахтин), для других он был странным, нестандартным, недостаточно академичным, хотя и в ранге доктора филологических наук.
Кончина Георгия Гачева - трагедия для культуры мира. Он олицетворял собою культурный взгляд на мир как целостный и живой культурный организм, овеществлял мысль, одаривая ее личностным вдохновением и непередаваемо естественным волнением.
Его мысль несла в себе божественную тревогу, как и само искусство, в котором и которым он жил. И здесь является нам главное противоречие его существования, или напротив - гармония равнодействующих и разнонаправленных начал, с непонятной легкостью сопрягавшихся в единстве его личности. Он раздражал всех, кто полагал невозможным говорить об искусстве (разумеется, и литературе, которая была для Гачева искусством, как и музыка, театр) просто. Оперируя философскими категориями, он вдруг обнажал несметные пласты своих ренессансных ассоциаций. Жизнь искусства и жизнь за его пределами представали в атмосфере гачевской речи удивительно предметным карнавалом, устремляющимся внутрь тебя самого. Внутрь, а не вокруг тебя двигалось это карнавальное шествие, отнюдь не всегда веселящее душу, но непременно отбрасывающее пределы и одежды обыденного и привычного.
Георгий Гачев - уникальное художественное проявление в мире современной мысли. Чтение его работ - изумительно творческий процесс. Его книги внушают плодотворное состояние, освобождают, расковывают. Поначалу удивляешься его свободе, но незаметно, следуя за Гачевым, освобождаешься сам. Оказываешься в его мире, и мир этот в какой-то миг перестает быть особенным, становится твоим. Точнее, погружаешься в тот мир "жизнемыслей", в котором удивление, счастье открытия и печаль разочарования опережают вопросы, отменяют ответы, утверждая данность как отправную точку на пути музыкальных разрешений внемузыкальных напряженностей, безутешных трагедий и самозабвения в горней летящей тишине. Сочинения Гачева стихийны и одновременно статично-концентрированны: мгновения остановлены, они прекрасны, но их тотчас опережают иные мысли-мгновения, рассмотреть которые в полете возможно только об руку с их автором, их творцом. И мы, об руку с автором, обнаруживаем в себе некое чудесное двойное зрение: панорамы полета и оставленного на земле на длительное хранение множества состоявшихся явлений красоты, с их таинственной многозначности смыслов и красотой совершенного образного облика.
Память о Георгии Гачеве - это живое внимание к его книгам, в которых открывается он сам.