Регистрация пройдена успешно!
Пожалуйста, перейдите по ссылке из письма, отправленного на
$from_infinity = @type = article wide_mode=

Войлочный и серебряный век Татьяны Толстой

Только что вышедшая книга Татьяны Толстой "Войлочный век", возможно – крупнейшее литературное событие 2015 года, считает Дмитрий Косырев.

Дмитрий Косырев, политический обозреватель МИА "Россия сегодня"

Последнюю Нобелевскую премию по литературе дали, как известно, за публицистику. Но может ли она быть литературой? Еще как может, о чем говорит только что вышедшая книга Татьяны Толстой "Войлочный век", возможно — крупнейшее литературное событие 2015 года.

Месть ушедшей эпохе

Войлочный век: так Толстая припечатала эпоху Брежнева — позднего Хрущева. Эпоху эту сейчас как-то все разом взялись исследовать, прежде всего на экранах, потому что с точки зрения сегодняшнего человека ее вообще понять невозможно: как же люди вот так жили? И мы смотрим, вечер за вечером, откуда взялся убийца по кличке "Мосгаз", кто такие были стиляги и как век с ними боролся, а вот еще расстрел в Новочеркасске… Только вчера по всем программам был сплошной Сталин с плохо наклеенным носом, а сегодня в каждом кадре на стенке портрет Хрущева или молодого Брежнева. Пытаемся понять — и не можем. Инопланетное что-то.

Книга Татьяны Толстой состоит из рассказов (а это рассказы?), чистой публицистики и еще миниатюр. Самый первый эпизод книги — это… ровно 37 строк. Зарисовка. Про женщину неземной красоты, продавщицу в алкашном магазине. Почему это хорошо читается? В том числе и потому, что магазинов уж точно таких нет, женщин тоже, век ушел, совсем.

Самое интересное, что до этой книги назвать все творчество Татьяны Толстой публицистикой как-то не приходило в голову. А тут, вроде бы, новых рассказов не так много, больше старых-знакомых, но книга так построена — как журналистская, и даже прежние литературные работы в ней смотрятся соответственно.

Что вообще такое литература? Это такой волшебный мир, коробочка, в котором ходят и разговаривают придуманные автором человечки, и вот ты туда заглядываешь, погружаешься, становишься того же размера, что и они, коренные обитатели, и тебе там очень здорово.

А тут — это же не литература, когда в сборнике рассказывается про "Поле чудес" не человечка из коробочки, а Леонида Якубовича, его Якубовичем и называют, вдобавок в выражениях и определениях не стесняются. А что вы хотели от женщины из передачи "Школа злословия" — вот и злословит. Хлещет злые времена наотмашь и сквозь слезы, мстит прошлому, и настоящему достается тоже.

Якубович тут потому, что "Войлочный век" как таковой — это только первая часть книги, а еще тут есть раздел о бредовых 90-х, и просто о сегодняшнем дне, в конце же — про век золотой, который в России вообще-то чаще называют серебряным, начало XX века. Но, повторим, книга сделана как исследование времени или времен, и даже то, что казалось раньше чистой, настоящей литературой, здесь превращается в публицистику. Ну, что-то вроде даже Жванецкого — о нас и об эпохе.

А это ведь модно. Нынешней осенью кто только не удивился, когда Нобелевскую премию по литературе присудили Светлане Алексиевич, кстати, за то самое — за журналистско-публицистические исследования. Как считают, конкретно за "Время секонд-хэнд" — так это ведь примерно то же, что "Войлочный век".

Загадки генетики

Хотя если посмотреть на те самые Нобелевские премии — а вот Бунин, Иван Андреевич, за что ту же премию получил? Писал с тоской и горечью о навсегда ушедшей эпохе. Так это ведь тоже "Войлочный век" получается?

Но в том-то и дело, что Толстая и Алексиевич никак не соприкасаются и рядом не стоят, разве что могут найти пару-тройку общих взглядов на Россию или политику. Но ведь дар, драгоценный писательский дар, к политическим и прочим убеждениям никакого отношения не имеет.

А вот Толстая и Бунин… Соприкасаются они или нет, но в обоих случаях тут у нас то самое чудо, чудо слова, умение делать словом то, что никто другой точно так не может. А раз так, то как бы ни прикидывался "Войлочный век" журналистикой, тут у нас литература, большая, настоящая.

Татьяне Толстой в голову не пришло бы выстроить рассказ на одном диалоге, как это делал Хемингуэй или кто-то еще. Она диалоги не очень любит. Рассказ ее — это соло на виолончели, одинокий голос автора, ехидно-ядовитый, горький, без видимых усилий выдающий только что придуманные слова ("неотмирасегосинка"), одним касанием рисующий для нас "непроглядно-черного кота", мгновенно вбрасывающий в текст скрытые цитаты — такие, который читатель должен знать, иначе стыдно, вот, например, окуджавское "забыться, закружиться, затеряться".

Генетику зря называли лженаукой, она есть. Толстая начала писать неожиданно для себя, в 32 года, почти мгновенно набрала высоту мастерства и с тех пор, в общем, не меняется. Откуда у нее это взялось — да вот от дедушки, Алексея Толстого, потрясающего стилиста. Проза этого Толстого — из последних сладких фруктов нашего Серебряного века. Та же щедрость словесных находок, та же легкость, те же запоминающиеся навек образы, то жуткие, то смешные.

Неважно, как назвать век. Даже и войлочный может выдавать вот такие штуки: "Я думаю, что родись такая во времена, когда полнота была в моде, — из-за нее велись бы войны кровопролитнейшие, до кирпичного крошева, до голой земли, до воронья в тишине. Племена и народы бы исчезали, и язык бы их забывался. И на разоренных фундаментах росли бы маки и репейник. Но полнота в моде не была. Модно было — "доска, два соска". Сапоги-чулки, яркая юбка выше коленок. Коленки-то как хороши, как они манят и мелькают, светлые, многие сотни их, особенно если взять бухла, и с запасом, и принять на грудь, и пройтись с ребятами по теплой летней Москве, в сгущающихся сумерках, в вечернем переплеске огней, голосов, обрывков музыки и смеха, и безо всяких там непонятных птиц".

Это, кстати о непонятных птицах — ровно половина (вторая) того самого первого как бы рассказа, "Гамаюн", про женщину из винно-водочного.

Или вот, неважно из какого рассказа, если это рассказ: "А лет двадцать назад он небось думал: всё отдам за эти ноги! Недолго думал, но все-таки был такой порыв. А еще до того — на велосипеде, и с горки, и в ушах свистело. А еще до того — сидел на озере с удочкой, и туман такой по гладкой воде, и хлеб в кармане. А еще до того поймал жука, огромного, с зеленым отливом, и перевернул, и смотрел, как он лапками шевелит. А еще до того. А еще.

А теперь".

Объяснять, как Толстые "это делают", бесполезно и не нужно. Они просто есть, и довольно.

Рекомендуем
Лента новостей
0
Сначала новыеСначала старые
loader
Чтобы участвовать в дискуссии
авторизуйтесь или зарегистрируйтесь
loader
Чаты
Заголовок открываемого материала