Регистрация пройдена успешно!
Пожалуйста, перейдите по ссылке из письма, отправленного на

Иностранный гувернер, как фактор политической нестабильности

Восстание 14 декабря 1825 года в Петербурге и последовавший сразу же вслед за этими событиями бунт Черниговского пехотного полка на юге империи (29 декабря 1825 г. - 3 января 1826 г.) можно при желании считать как последним дворцовым гвардейским переворотом в русской истории, так и предтечей всех дальнейших российских революций...

Автор Петр Романов 

Восстание 14 декабря 1825 года в Петербурге и последовавший сразу же вслед за этими событиями бунт Черниговского пехотного полка на юге империи (29 декабря 1825 г. - 3 января 1826 г.) можно при желании считать как последним дворцовым гвардейским переворотом в русской истории, так и предтечей всех дальнейших российских революций.

С прежними дворцовыми переворотами движение декабристов роднит в основном внешняя канва. Это классический для России верхушечный, то есть оторванный от низов, дворянский (гвардейский по преимуществу) заговор, организаторы которого по традиции попытались воспользоваться смертью царя и возникшей в связи с этим неразберихой. Солдаты, участвовавшие в мятеже, использовались вождями  заговора «втемную», то есть большую часть солдат просто обманули либо подкупили. Это при дворцовых переворотах дело обычное.

Вместе с тем впервые в русской истории  движущей силой заговора была не жажда власти или корысть его организаторов,  то есть расчет на лучшую должность, поместья или ордена, а вполне осознанный общественный  интерес. Все основные действующие лица этой истории имели за спиной блестящую карьеру, солидное образование, вели свое происхождение от старинных дворянских родов, так что могли рассчитывать на благополучное будущее и не расшатывая основ Российской империи.

Принципиально иную роль в заговоре играл на этот раз и зарубежный фактор. Иностранные фамилии среди декабристов хотя и встречаются, но не на первых ролях. К тому же все это выходцы из давно обрусевших дворянских родов, то есть по существу те же самые русские. Среди главных действующих лиц уже не найти фигур подобных лекарю Елизаветы Петровны  онемеченному французу Лестоку, служившему за взятки сразу нескольким европейским дворам. Нет среди вождей декабристов и своего фельдмаршала Миниха, избавившего Россию от Бирона. Ничтожна в истории декабристов даже роль иностранных посольств, участвовавших в прежних русских переворотах весьма активно. Напомним о французском посланнике Шетарди (переворот Елизаветы) или  о том, как горячо благодарила английского посла за финансовую и иную помощь в свержении своего мужа Екатерина II. 

Иностранный фактор в деле декабристов, естественно, присутствовал. Более того, он являлся решающим, однако на этот раз влияние носило уже принципиально иной, чем прежде, не прямой, а опосредованный характер. Что закономерно. Декабризм - не дворцовая интрига на иностранные деньги, а патриотическое движение, возникшее как результат объективного и критического сравнительного анализа положения дел в Европе и у себя дома. Выводы, сделанные декабристами, оказались не в пользу Российской империи, а потому и заставили их действовать. Слово «действовать» можно считать ключевым для понимания декабризма. Хотя бы потому, что «действие» - это, кажется, самое важное, если не единственное принципиально новое, что привнесли декабристы в общественную жизнь России.

Если говорить об общественной морали, совести и ответственности дворянина перед Россией и ее народом, то все эти вопросы задолго до декабристов уже многократно были обсуждены русскими масонами, а итог их дискуссий блистательно сформулирован Радищевым: «Я взглянул окрест меня - душа моя страданиями человеческими уязвлена стала». Если иметь в виду  конституционные проекты декабристов (наиболее известные и разработанные из них «Конституция» Никиты Муравьева и «Русская правда» Павла Пестеля), то они с правовой точки зрения проигрывают в сравнении с дотошными разработками тех же вопросов Михаилом Сперанским, он лучше любого из членов тайных обществ изучил передовой по тем временам западный опыт государственного строительства. Недаром именно Сперанского декабристы прочили в члены своего правительства.

Если, наконец,  иметь в виду проработку конкретных экономических вопросов, своего рода «технологий» для решения важнейших российских проблем, то этот процесс был декабристами едва начат и находился на периферии интересов тайных обществ, считавших подобные темы второстепенными. Ключевский, особо обращая на это внимание, справедливо замечает: «Как сотрудники Александра (Первого), так и люди 14 декабря, односторонне увлеченные идеей личной и общественной свободы, совсем не понимали экономических отношений, которые служат почвой для политического порядка. Эта односторонность тех и других... особенно резко выразилась в вопросе о крепостном праве; как правительство Александра, так и декабристы были в большой уверенности, что стоит дать крестьянам личную свободу, чтобы обеспечить их благоденствие; о материальном их положении, об отношении их к земле, об обеспечении их труда они и не думали». В этом смысле русские масоны еще екатерининской эпохи заглядывали в будущее дальше декабристов. Масоны, правда, не нашли ответов на вопросы, но они хотя бы лучше декабристов видели проблему, понимали, что сама по себе свобода не накормит бывшего крепостного. 

Итак, ни в нравственной области, ни в  плане политической или экономической теории декабристы не совершили вперед серьезного прорыва. Зато они стали первыми практиками. Пусть еще и не профессиональными революционерами (те появятся несколько позже), а «любителями», но все-таки  уже людьми революционного дела. Переиначивая Радищева, можно сказать, что видели и горько сокрушались увиденному «окрест себя» на Руси уже многие, но именно декабристы первыми преодолели сомнения. Именно им впервые в русской истории пришлось решать тяжкий вопрос о соотношении цели и средств в борьбе за общественное благо.

Сравнивая характер поколения декабристов с характером образованных людей екатерининской эпохи, Ключевский замечает: «Отцы были вольнодумцами, дети были свободомыслящие дельцы». И тут же выдвигает любопытную версию, утверждая, что отечественные революционные «дельцы» сформировались главным образом благодаря иностранному гувернеру. 

Для значительной части нынешних российских граждан, воспитанных на тяжеловесной советской историографии и привыкших к тому, что история меняет свой курс лишь в ходе ожесточенной классовой борьбы, «легкомысленная» версия о том, что иностранный гувернер мог стать главным фактором политической нестабильности в России, представляется, конечно, странной. Тем не менее, на мой взгляд, умозаключения Ключевского убедительны и уж в любом случае интересны.

Первый иностранный гувернер, появившийся в России в дворянских семьях в середине XVIII века,  был не многим образованнее своих русских учеников.  Бывшие слуги, отставные солдаты и парикмахеры, оказавшиеся дома не у дел и подавшиеся за границу на заработки в качестве гувернеров, могли лишь кое-как обучать языку и только. Но уже скоро им на смену приезжает совершенно другой учитель, гувернер - вольнодумец. Почти каждому ученику из дворянской семьи достался в ту пору свой будущий якобинец.

Следующая волна гувернеров - эмигранты, бежавшие от французской революции, как пишет Ключевский, «с ужасом увидели успех религиозного и политического рационализма в русском образованном обществе. Тогда начинается смена воспитателей русской дворянской молодежи. На место гувернера-вольнодумца становится аббат-консерватор и католик... Католическое, именно иезуитское, влияние и становится теперь на смену вольтерьянства».

О значительной - хотя и кратковременной - роли иезуитского образования в русской истории  в «Хорошо забытом» уже рассказывалось. Поэтому сразу же привожу вывод, к которому пришел историк, обнаруживший среди осужденных по делу 14 декабря немалое число лиц, обучавшихся у иезуитов, в частности выпускников элитарного пансиона аббата Николя в Петербурге: «Значительная часть (декабристов)... вышли из этого пансиона или воспитаны были такими гувернерами. Это очень любопытная черта, которой мы не ожидали бы в людях 14 декабря. Кажется, католическое иезуитское влияние, встретившись в этих молодых (людях) с вольтерьянскими преданиями отцов, смягчило в них и католическую нетерпимость и холодный философский рационализм; благодаря этому влиянию сделалось возможным слияние обоих влияний, а из этого слияния вышло теплое патриотическое чувство, т.е. нечто такое, чего не ожидали воспитатели».

И далее: «Может показаться странным такой результат, столь несоответствующий источнику, из которого он выходил; но католическо-иезуитская пропаганда могла подготовить его прямо и косвенно. Прежде всего она должна была изменить, если можно так выразиться, температуру общественного настроения; она в образованных кругах прекратила и ослабила прежнюю великосветскую игру в либеральные идеи, заменив ее фальшиво или искренно настроенным религиозным чувством. Молодое поколение, подраставшее в то время, должно было выносить из детства иные впечатления сравнительно со своими отцами; на место бесцельно и бестолково вольнодумствующих отцов и матерей теперь явились отцы и матери, искавшие какого-то неопределенного, не то православного, не то католического бога. Далее, подрастая, это поколение вследствие успехов иезуитской пропаганды должно было спросить себя: долго ли русский ум будет жертвой чужих влияний? Значит, успех иезуитской пропаганды должен был пробуждать смутную потребность попробовать, наконец, жить своим умом».

Подполковник Сергей Муравьев-Апостол, сменивший Пестеля во главе Южного общества, до 13 лет не знал русского языка, обучаясь в Париже в пансионе Гикса, а уже через два года воевал с французами.  Это о таких, как он, известный русский писатель Сергей Аксаков в одном из своих юношеских стихотворений написал: «Клянем французов мы французскими словами». Из 121 декабриста, обвиненного властью, большая часть училась у иностранцев. Если не за границей, то в пансионах, если не в пансионах, то дома у гувернера. Самый типичный пример - князь-декабрист Евгений Оболенский, поменявший за время обучения 18 иностранных учителей.

В 1815 году Жозеф де Местр, посланник Сардинского королевства, уверял Александра I в том, что «иезуиты - это сторожевые псы верховной власти». Ровно через десять лет в 1825 году оказалось, что иезуиты, ничуть не стремясь к этому, сумели из благополучных русских аристократов вылепить целую плеяду революционеров.

Мнение автора может не совпадать с позицией редакции

Блог Петра Романова

Рекомендуем
Алена Водонаева
Водонаева вновь оскорбила получателей маткапитала
Алексей Миллер во время торжественной церемонии запуска в эксплуатацию первой очереди подземного хранилища газа в поселке Романово
Третий — лишний: Россия может прекратить газовый транзит через Польшу
Лента новостей
0
Сначала новыеСначала старые
loader
Онлайн
Заголовок открываемого материала
Чтобы участвовать в дискуссии
авторизуйтесь или зарегистрируйтесь
loader
Чаты
Заголовок открываемого материала