Отношения между Россией и большинством европейских стран находятся сегодня на рекордном минимуме со времен развала Советского Союза. Россия и Запад снова, как в XX веке, столкнулись на геополитической арене. О причинах и предыстории этого столкновения и об отношении России с государствами и организациями Старого Света рассказал директор Института Европы РАН Алексей Громыко. Беседовал Иван Бельков.
– Как изменились фокус и приоритеты исследований Института Европы РАН с 2022 года и за время вашего руководства?
– Я имел честь трижды быть избранным директором Института Европы РАН. Поэтому с 2014 года опыт накоплен немалый. У Института Европы, который входит в состав Отделения глобальных проблем и международных отношений РАН, созданного в свое время по инициативе Е.М. Примакова, за это время появился целый ряд новых тем, мы стали заниматься как никогда широким кругом вопросов в области европейских исследований. Последние ведутся в стенах Института Европы с 1988 года и с тех пор высоко востребованы и научным сообществом нашей страны, и высшей школой, и государственными органами власти. Для проведения качественного и, как правило, уникального анализа у нас действуют подразделения британских, немецких, французских, итальянских, белорусских, иберийских, североевропейских, балканских, центральноевропейских исследований. Одно из ведущих направлений этих исследований – изучение военно-политической ситуации в Европе.
Стоит сказать, что мы изучаем Европу не только в географическом плане – от Атлантики до Урала, но более широко: в культурном, цивилизационном смысле. За тысячелетнюю историю российской государственности вклад нашей страны в развитие и обогащение европейской цивилизации трудно переоценить. Мы сами многое восприняли из многовекового общения с многочисленными европейскими культурами и народами. Мы изучаем не только современную Европу как таковую, даже в самой широкой интерпретации этого феномена, но и то, как она встроена в межрегиональные и глобальные отношения, и в этом делаем упор на такие связки, как Европа-США, Европа-Ближний Восток, Европа-Африка, Европа-Китай. С прошлого года институт занимается дополнительным комплексом проблем в рамках исследований Балтийско-Скандинавского макрорегиона. Конечно, в последние годы произошел взрывной рост интереса к тематике безопасности и милитаризации в Европе, поэтому мы тщательно изучаем военно-политические и военно-технические риски, которые исходят для России с европейского направления, включая вопрос предотвращения дальнейшей эскалации и сохранения остатков контроля над вооружениями.
– Как вы думаете, была ли когда-то Европа единой? Или это иллюзия, которая возникла на фоне существования Евросоюза и НАТО?
– Единой Европа никогда в истории не была ни в отношении внешнего для нее мира, ни в отношении взаимодействия между расположенными в ней государствами. Да и в наше время Европа не сводится к странам НАТО и Евросоюза. Сама Россия, не говоря уже о Белоруссии, во многом Европа. Значительная доля правды сегодня и в том, что Россия во многом больше Европа, чем ряд других стран этого региона, например, касательно христианства и традиционных ценностей. Если говорить об объединении Европы в некое общее тесно взаимосвязанное пространство, то и в нынешнем столетии это остается иллюзией, хотя такие надежды европейцы питали и в начале XX века, и в 1990-е годы. Конечно, проектов и попыток объединения Старого Света было немало, но в большинстве своем они зиждились на силе принуждения, вспомним о Римской или Каролингской империях, монархии Габсбургов, наполеоновских войнах, экспансии Третьего Рейха. Но все эти проекты в конечном счете не удались. Европа во все времена была слишком разной и многоликой, чтобы подчиниться какой-то одной воле.
Масштабные интеграционные процессы в Европе с новой силой начались после 1945 года по разные стороны железного занавеса: с одной стороны – Совет экономической взаимопомощи и Организация Варшавского договора, с другой – Европейские сообщества и европейская часть Североатлантического альянса. То есть и там, и там высокая степень объединения, но в отношении друг друга – сохранение системного соперничества, временами на грани военного столкновения, например, в ходе Берлинских кризисов. Наследниками тех послевоенных магистральных тенденций теперь являются Евросоюз, возникший в 1992 году из Европейского экономического сообщества, и новая Россия вкупе с Союзным государством и интеграционными проектами на постсоветском пространстве.
С 1990-х годов, особенно в 2000-е годы отношения между Россией и Евросоюзом достигли своего пика, Москва и Брюссель называли друг друга стратегическими партнерами, товарооборот в 2013 году приблизился к 400 миллиардам евро. Превалировало мнение, что эта нарастающая взаимозависимость идет во благо Европе в целом. Конечно, Россия, как и СССР до нее, а ранее Российская империя, остается глобальным центром силы, но ее генезис, колыбель ее государственности и мировоззрения, включая византийскую прививку, – европейские феномены. Попытки по сближению различных частей Европы предпринимались и в период холодной войны, наиболее масштабная – в годы "разрядки", включая подписание в 1975 году хельсинского Заключительного акта Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе. В этом году ему исполняется 50 лет. Потом были и более амбициозные задумки, например, идея "общеевропейского дома" или единой Европы от Лиссабона до Владивостока. Временами даже всплывала мысль о вхождении России в состав НАТО или Евросоюза. Интересно, что в истории, действительно, "все когда-то уже было", ведь в середине 1950-х годов Кремль выдвигал инициативу о присоединении СССР к НАТО. Если бы этот военный альянс был распущен в начале 1990-х годов, и на базе ОБСЕ сложилась бы панъевропейская система безопасности, Старому Свету наверняка удалось бы избежать нового глубокого раскола. Однако европейский Запад сделал иной выбор. В результате камнем преткновения стали вопросы безопасности, к которым затем присоединились комплексные разногласия в идеологической сфере и в ценностном измерении. Европу ожидают тяжелые многолетние противоречия. В лучшем случае в обозримой перспективе можно будет вернуться не более, чем к концепции "мирного сосуществования".
– По вашему мнению, когда стало очевидно, что Россия не сможет "дружить" с европейским Западом вечно?
– Думаю, это становилось все более очевидным с 2008 года, когда режим Саакашвили ввел войска в Южную Осетию и начал обстрелы Цхинвала и российских миротворцев, а окончательно – после событий Крымской весны. Действия Саакашвили были напрямую связаны с процессом экспансии НАТО. Тогда президент Франции Николя Саркози внес вклад в деэскалацию. Но в альянсе выводов из этого не сделали. Воссоединение же Крыма с Россией Запад отверг напрочь, в то же время закрыв глаза на государственный переворот в Киеве в феврале 2014 года. С тех пор найти системных развязок в отношениях между Россией и Западом не удавалось, шло нарастание отчужденности вперемешку с враждебностью. Хотя свои исторические "развилки" были и в тот период, например, в рамках Минских соглашений.
Сейчас Европа втянулась в новый этап военно-политической, идеологической и пропагандистской схватки. Трудно сказать, чем все закончится, но Старый Свет проходил через многие кризисы в своей истории. Не исключено, что и на этот раз рано или поздно возникнет новый баланс сил на "Европейском континенте", и интересы России будут учтены. Важно и то, что баланс сил здесь, в Европе вряд ли возможен без установления нового modus vivendi (образа жизни – ред.) на глобальном уровне в рамках уже полицентричного миропорядка. Для России сердцевиной такого баланса является решение задачи по долговременному и устойчивому обеспечению безопасности Российского государства, в первую очередь – прекращение экспансии Североатлантического альянса.
– Какие, на ваш взгляд, принципы могли бы лечь в основу новой архитектуры безопасности на "Европейском континенте" в отдаленной перспективе? Какая модель европейской безопасности способна примирить страны этого региона?
– Такие модели могут быть разными, как позитивными, то есть взаимовыгодными, так и негативными, конфронтационными. Например, модель военно-политического противостояния, как и модель сотрудничества – каждая сама по себе самодостаточна и может существовать длительное время. Вопрос в том – какие стратегии у сторон, направлены ли они на нормализацию отношений в конечном счете или на жесткую конкуренцию с неким эсхатологическим подтекстом. Пока же необходимо прежде всего обеспечить устойчивый контроль над столкновением интересов, не допустить его срыва в военную схватку между группами стран, среди которых немало ядерных держав, включая практически всех постоянных членов Совета Безопасности ООН. Чем дольше будет раздрай в "ядерной пятерке", тем труднее будет призывать к порядку другие четыре ядерные государства, посмотрите на недавнюю четырехдневную войну между Индией и Пакистаном или на двенадцатидневную войну между Израилем и Ираном. Управляемая конфронтация – все же лучший вариант по сравнению с игрой без каких-либо правил. Затем можно думать о постепенной стабилизации ситуации. Главное, не упускать шансов добиться этого.
Напомню, что Россия все 1990-е годы и даже позже старалась выйти на общеевропейскую систему безопасности, где она рассматривалась бы как равноправный участник. То же самое наша страна пыталась делать в межвоенные 1930-е годы. Но чем дальше, тем пояс дружественных или нейтральных государств между Россией и европейским Западом "схлопывался". То есть то, чего наша страна добилась невероятными усилиями и огромной ценой по результатам Второй мировой войны, почти исчезло. В НАТО принцип свободы выбора в обеспечении национальной безопасности превратили в "священную корову", полностью пренебрегая принципом "неделимости безопасности".
В Североатлантический альянс вступили почти все бывшие государства-члены ОВД и даже ряд бывших советских республик. Россия десятилетиями протестовала против такого развития событий и предупреждала о последствиях. Еще Борис Ельцин писал письма Биллу Клинтону, призывая его не давать ходу политике "открытых дверей" НАТО. Москва не раз и официально вносила компромиссные предложения, направленные на то, чтобы не допустить приближения альянса к российским границам. Когда все попытки оказались тщетными, НАТО неизбежно стала восприниматься у нас как непосредственная угроза безопасности. Расширение же ЕС длительное время было в целом естественным процессом, хотя зачастую и форсированным, когда экономические или, например, визовые интересы России мало учитывались. Фокус был в том, что чтобы той или иной стране вступить в ЕС, практически всегда ей надо было вначале вступить в НАТО. Так что своего рода обязаловка здесь была налицо.
Что касается Украины, то она год за годом, шаг за шагом превращалась в то, что позже назовут "анти-Россия". Причем делала она это собственными руками, не говоря уже о поддержке такого курса со стороны западных стран и структур. В результате ситуация была доведена до широкомасштабного военного конфликта.
– По вашему мнению, как сейчас антироссийская часть Европы воспринимает нашу страну? Россия стала экзистенциальным врагом для них?
– В истории никогда не бывает ничего вечного, в том числе друзей и врагов. Вечное – это национальные интересы. В СССР европейскую часть Запада экзистенциально враждебной не считали, Кремль по максимуму, особенно с 1960-х годов, налаживал связи со всеми европейскими странами, развивалась торговля, научные, гуманитарные контакты, происходил масштабный культурный обмен. В 1970-е годы стала наращиваться взаимозависимость в торговле энергоресурсами, чего только стоит знаменитая сделка 1970 года "газ в обмен на трубы". Канцлера ФРГ Конрада Аденауэра приняли в Москве уже в 1955 году. Позитивно воспринимали президента Франции Шарля де Голля, другого канцлера Германии Вилли Брандта. Да и совсем недавно практически нашими друзьями считались, скажем, Сильвио Берлускони или Герхард Шредер. Даже с Тони Блэром в свое время, до вторжения США и Британии в Ирак, были хорошие отношения. Да, в СССР НАТО оценивали исключительно негативно, но новая Россия в 1990-е годы предприняла попытки примирения – в 1997 году был подписан Основополагающий акт Россия-НАТО, в 2002 году создан Совет Россия-НАТО. Сейчас все это в руинах.
Москва и сейчас остается открытой для контактов и возобновления диалога с западноевропейцами. Российский президент недавно принимал звонок от Олафа Шольца, а затем от Эммануэля Макрона. Это и понятно, потому что для опытной и многовековой державы серьезный подход – это не зацикливание на тезисе об "экзистенциальных врагах", а стабильные и предсказуемые отношения со всеми, минимизация военных рисков, нахождение компромиссов с учетом базовых национальных интересов. А главное – народосбережение и умножение благополучия нации.
– Насколько стратегия "поворота на восток" и сотрудничество с Китаем являются вынужденной реакцией на западные санкции?
– Не считаю, что "поворот на восток" в политике России – это временное явление. Это стратегия и надолго, хотя бы потому, что это выгодно во всех отношениях. Длительное время, особенно в 1990-е годы, Россия стала складывать "все яйца в одну корзину", увлекшись западным креном. "Разворот на восток" – это объективная диверсификация нашей внешней политики и экономики. Стратегическое партнерство с Пекином – одно из главных достижений Москвы на международном поприще, ведь так было далеко не всегда. Вспомним, например, события прошлого века, когда в 1969 году дело дошло до прямого военного столкновения между СССР и Китаем. Этим воспользовались Ричард Никсон и Генри Киссинджер, временно перетянув Пекин на свою сторону в конкуренции с СССР. Однако сейчас вбить клин между Россией и Китаем никому не под силу. Но российский "поворот на восток" это не только о Китае, это и об Индии, Иране, Вьетнаме, Индонезии, странах Персидского залива. Речь идет о всей Евразии и даже шире – о новом качестве отношений между Россией и глобальным Югом.
Но особенностей и нюансов там много. Большинство стран мира сейчас хотят вести многовекторную политику, маневрировать между ведущими центрами силы, не втягиваться однозначно на чьей-либо стороне в конфронтацию. У самого Китая торговый оборот с ЕС в прошлом году был 740 миллиардов долларов, с США – 660 миллиардов. Пекин стремится к взаимовыгодным отношениям и с США, и с европейцами.
– Будучи внуком Андрея Громыко и возглавляя Ассоциацию его имени, какие принципы его дипломатии и подхода к международным отношениям вы считаете наиболее актуальными и применимыми в современной обстановке?
– Андрей Андреевич всегда смотрел на мировую политику рационально и прагматично, хотя идеологическое обрамление в отечественной дипломатии всегда было крайне важным элементом. Он никогда не страдал от идеологической зашоренности. Его путеводной звездой было закрепление итогов Второй мировой войны, послевоенных границ в Европе, оберегание пояса союзнических Москве государств, переход от гонки вооружений к ситуации стратегической стабильности и разрядке в отношениях с Западом, прежде всего с США. Контроль над вооружениями, ограничение и сокращение в первую очередь ядерного оружия он считал делом всей жизни.
В значительной степени дипломатия СССР – это сейчас дипломатия России, ведь наша страна – государство-продолжатель Советского Союза. Мы унаследовали от него постоянное членство в Совете Безопасности ООН, самый большой в мире ядерный арсенал, огромный опыт взаимодействия и с сильными мира сего, и с самыми малыми странами. Россия по международному праву и исходя из исторического развития несет особую ответственность за мировую стабильность, международную безопасность. Ей не безразлично, что происходит в Европе, Азии, Африке, в западном полушарии. При всех различиях в эпохах мы видим большую преемственность с советским временем. Да, мир во многом изменился до неузнаваемости, но, скажем, отношения с США и сейчас являются одной из центральных тем нашей дипломатии. Фактор Китая имел огромное значение для СССР, как и теперь для России. Советский Союз всецело поддерживал национально-освободительную борьбу и антиколониальное движение, и сейчас Россия много сил вкладывает в противодействие неоколониализму. Но сильно изменилась ситуация в Европе, после крушения СССР мы потеряли здесь многих друзей и союзников. Украина превратилась во враждебное государство.
После Второй мировой войны первоочередной задачей Москвы была нормализация положения дел в Европе, закрепление и долгосрочное обеспечение здесь наших интересов – политических, военных, экономических. Думаю, что если бы Андрей Андреевич взглянул на современные события в мире, то во многом удивился бы тому, как нынешние проблемы перекликаются с его временем.
