Отлично сказано.

Когда я начинал работать, успех в творчестве был связан со способностью найти в себе или мире темное и, бесстыдно вытащив его на свет, заставить зрителя или читателя вдыхать запах разложения и смерти. Запах гниения.

Устав бояться ада, художник полюбил ад. Устав искать смысл, бросился в хаос бессмысленности... Упав в эту бездну, искусство потянуло за собой социум.

Европеец решил, что сексуальная и моральная свобода — это и есть подлинная свобода, а право выбрать модель сексуального поведения — это и есть те самые права человека, за которые якобы нужно бороться и которым можно посвятить свою жизнь.

Десакрализация тела. Так я именую те процессы, что происходят сегодня в западном мире. В результате человек легитимно и с одобрения общества, государства берет на себя право исправлять божественный замысел, превращая мужчин в женщин и наоборот, выращивая уродливых Франкенштейнов, ломая сознание детям, растущим в странном зоопарке — заповеднике небинарных мутантов.

Есть в нашем Отечестве особый мир. Страна внутри страны. Сообщество внутри общества. Мир "особых русских". Назовем его "особняк". Этот особняк виртуален. Но в то же время он совершенно реален. Там обитают особые люди. Они не умнее прочих. Хотя многие — да. Они точно не красивее других. Просто ухоженнее. Они стопроцентно не порядочнее. Они часто богаче или образованнее. Но не это делает их особыми. Таковыми их делает осознание себя особыми.

Темные! Вот обычное слово, коим эта "высшая каста" любит именовать народ. Специфически русская форма социального расизма, наследующая крепостной привычке, — о "темных" русских людях говорить. О русской хтони.

Жизнь простого человека имеет значение — вот как могло бы звучать русское BLM. Или даже так: мнение простого человека matters. Но русские либералы, восхищаясь американским движением, никогда не поддержат русское BLM. Потому что мнение простого человека слишком не совпадет с их ценностными установками. И правда, простой человек просто скажет, что затрахали его пидорасы, что страну разворовали олигархи, что империя — это хорошо. И много чего еще неприемлемого в цивилизованном европейском обществе скажет простой русский человек, если дать ему слово.

Двадцать четвертого числа февраля месяца потеряли они право, сидя на двух стульях, быть прогрессивными ворами, интеллигентными убийцами, филантропами-коррупционерами, необразованными аристократами, совестливыми актерами (оксюморон), европеизированными расистами, патриотичными предателями, пидорасами-традиционалистами, либеральными гомофобами, язычниками во Христе и прочая, и прочая, и прочая. Лишились возможности брать деньги одновременно у кровавого режима и у европейских фондов, выкачивать бабло из страны и тратить его на Западе, снимать о русской хтони на деньги торговцев нефтью и оружием, создавать современное искусство и печатать смелую газету с разрешения органов и при покровительстве идеолога суверенной демократии посвящать "темных русских" в тайны европейского прогрессивного искусства.

И наполняют оставшиеся "Боинги" люди печальные. Пишут в запрещенных сетях люди озлобленные. Дают Дудю* люди растерянные. Им плохо. Неумело подбирая фальшивые, словно под копирку написанные слова о совести, плачут об утерянном рае. О милой dolce vita слезы льют. Словно близкого потеряли. И склонились над гробом. "На кого ж ты покинул нас?" — причитают. И вцепились в покойника. И сквозь зубы цедят: "Верни! Верни нам "вчера"!"

Все эти интервью имеют странное свойство: словно из-под толщи воды... Человек говорит о чем-то для него важном, болящем, мучительном, а изо рта — пузыри остающегося воздуха... Их эмоции — эмоции приговоренных к небытию. Они уже не имеют отношения к жизни.

Видеть нездоровый румянец на щеках и острый блеск в глазах ведущих иных эмигрантских медиа при чтении новостей о боях в Белгородской области... Люди в Шебекино в панике — почти оргазм. Гибель русского солдата — успокоительное. И вместо усыпляющей колыбельной — жужжание беспилотников над Москвой.

Эмиграция — это смерть. Самая мучительная из возможных. Это смерть при жизни... Уходя, не уйти — словно стать невидимым и неслышимым, но остаться среди людей. Зависнуть между адом и раем... Умереть и видеть, как продолжается жизнь.

— Ты в России? — Да. — И как дела? — Хорошо. И далее взгляд — недоверие, сомнение, сочувствие, что приходится лгать. Там же не может быть хорошо. Тебе не может быть хорошо. Просто: НЕ МОЖЕТ БЫТЬ.

Забавно, как реагируют некоторые люди на постановку. Многие из тех, с кем мы регулярно пересекаемся "в гостиных", не смогли найти слов. Не понимают, как относиться к этому!

Мне кажется, что вот эта некая растерянность — именно потому, что спектакль этот не только о прошлом, но и о настоящем. Он тихо, но твердо формулирует и формирует сочувствие и сопереживание тем, кто шел добровольцем драться за Родину, — и это ударяет в день сегодняшний, конечно.

Русскость слишком часто поднималась на щит невежественными и оголтелыми графоманами, чьи речи и мысли отбивали всякое желание погружаться в рассуждения о самости родной культуры, чьи идеи очевидно переходили в зону махрового национализма. Между тем говорить о русской душе не только можно — нужно. Потому что она есть. Этого нельзя не видеть. Не слышать. Не чувствовать.

В настоящем есть смысл и цель. И правда, и дух. И подлинность. Надо только суметь выйти из "особняка", засучить рукава — и работать, и жить, и верить. Надо отбросить презрение к своей стране и своему народу и услышать гул истории и голос людей. Потому что их мнение имеет значение.