Регистрация пройдена успешно!
Пожалуйста, перейдите по ссылке из письма, отправленного на

Внесистемный юбилей Станиславского в МХТ

Юбилей Станиславского отметили в МХТ премьерой документального спектакля "Вне системы" в постановке Кирилла Серебренникова.

Анна Банасюкевич

Юбилей Станиславского отметили в МХТ премьерой документального спектакля "Вне системы" в постановке Кирилла Серебренникова.

Театральный гид: волшебство, фантасмагория и "Маскарад" >>

"Вне системы" — это не юбилейный вечер, не мемориальное мероприятие, а именно спектакль – со сложно сконструированной пьесой, собирающей образ Станиславского из мелких кусочков: из каких-то забавных историй, из обрывков его переписки, из полемических реплик его учеников. Станиславского почти нет на сцене – весь спектакль Анатолий Белый исполняет текст своего героя с видеоэкрана. На сцену он выйдет ближе к финалу, чтобы передать роль Олегу Табакову.

© РИА Новости, Сергей Пятаков
Художественный руководитель и директор МXТ имени А.П.Чеxова Олег Табаков в спектакле "Вне системы"

Станиславский в спектакле в сложных, неочевидных отношениях с театром, со своим ближним кругом, с делом жизни, и, главное, со временем: на экране все время мелькают кадры хроники. Здесь не только знаменитое видео с репетиций, гастролей и встреч, здесь фоном проходит московская жизнь революционного, постреволюционного времени. Помимо известных персонажей, в действие спектакля вклиниваются, вроде бы, посторонние голоса: вдруг выйдет на сцену человек в рабочем комбинезоне, чтобы прочитать письмо от колхозников, или появится интеллигентная пожилая женщина – сельская учительница в трудные времена прислала Станиславскому письмо. Там было много про большое значение искусства МХТ для интеллигентных людей России, но главное – другое, вопрос "может быть, вам муки прислать?".

Система Станиславского, или Почему мы верим голливудским актерам  >>

В этой конструкции нет лобовой центростремительности, когда все напрямую связано с героем истории, нет прямолинейности байопика. Важна личность Немировича – здесь нет истории конфликта, какого-то смакования, но есть длинное письмо: Константин Хабенский — Немирович как будто размышляет о природе своих отношений со Станиславским. Начинает с замечаний по спектаклю – советует наконец-то выучить текст Астрова, а также отказаться от платка на голове от комаров. Потом вдруг про ревность – уверяет, что ревности нет, но так долго и так многословно, что рождается сомнение. Вроде бы, между делом, про режиссуру – дескать, некоторые считают, что я талантливее… про драматургию: "Цена жизни" получила премию, а "Чайка"-то нет. И масса постскриптумов – Хабенский несколько раз пытается уйти со сцены, но возвращается снова и снова, чтобы высказать все. А позже Алексей Бартошевич прочтет другое письмо – пронзительное, мудрое. Про "горы виноватости и розни", за которыми невыносимо сложно увидеть друг друга.

© РИА Новости, Сергей Пятаков
Константин Хабенский в спектакле "Вне системы" к юбилею Станиславского

Для этого спектакля очень важна, например, и страшная судьба Мейерхольда, расстрелянного через два года после смерти Станиславского. В спектакле есть короткая, молчаливая, физически ощутимая сцена: узкая спина в тюремной робе — замученный худой человек сидит на табуретке, вокруг деловито снуют молодые люди в черных костюмах, стрекочут пишущие машинки. "Это ваши слова?", в лицо суют листок бумаги – Мейерхольд (в исполнении режиссера и драматурга Клима) подписывает протокол допроса, держа ручку в зубах, после пыток руками уже не может.

Реформатор актерского искусства Константин Станиславский. Архивные кадры >>

Страшное в спектакле появляется исподволь – течет время, сценическое и историческое, и деловитых черных людей с незапоминающимися лицами становится все больше, а ближе к финалу и портрет вождя народов всплывет на экране в глубине сцены. Но сначала, пока сцена МХТ еще не обнажена, нет глубины и голых стен, все кажется таким легким, таким остроумным.

Ряд стульев, за ними – зеркало, зрители видят свои искривленные отражения. На сцене – Мейерхольд (Кирилл Серебренников), Немирович-Данченко (Михаил Угаров), Вахтангов (Дмитрий Черняков), Сулержицкий (Виктор Рыжаков). Распределение – это еще один, дополнительный сюжет спектакля. За Горького здесь читает Захар Прилепин, за иронично-гневного Чехова Владимир Сорокин. У каждого – особенные отношения со своим героем, в каждом случае – есть условные, может быть, косвенные, но параллели, есть диалог, разнесенный во времени целым столетием, но тема все та же – жизнь в искусстве.

Вообще, диалог в этом спектакле выстроен по-особенному – кажется иногда, что его и нет, но все же, отдельные реплики, цитаты из писем складываются в общий разговор. Сулержицкий обращается к Станиславскому с подлинным волнением, щедрым восторгом, Мейерхольд, вызывающе выставив вперед ноги в высоких сапогах, по-большевистки категоричен – "от МХТ отлетел творческий дух". Кажется, что каждый существует сам по себе, но потом, постепенно, выстраиваются отношения – Вахтангов с ленивой уверенностью говорит об отсутствии режиссерского дара у Немировича, тот – об ограниченности "деятеля нового искусства" Мейерхольда. В короткой сцене у каждого – драма, все говорят о своем уходе из театра.

Диалога, вроде бы, нет – восхищенные слова Крэга (Деклан Доннеллан), обиды запальчивого Немировича или холодные упреки Вахтангова прерываются какими-то мелкими жизненными наблюдениями от Станиславского – о том, как какой-то барчонок плеснул чаем в лицо половому или о том, как дама выла в фойе как кухарка из-за того, что ее не пустили в зал. Или досадливым замечанием о том, что артисты надевают лосины поверх кальсон и совсем не заботятся о красоте икр. Здесь рождается еще один сюжет – о том, как легко уживаются высокое, вечное, глобальное и обыденное, частное, но, кстати, тоже вечное.

Это сочетание несочетаемого достигает своего апогея в финале, когда трагические слова учеников будут прерываться деловитыми замечаниями Станиславского, осматривающего театральное хозяйство. Он скажет что-то и про Вахтангова, и про Сулержицкого, но тут же, рядом – про новую форму для гардеробщиков, про сломанную дверь и опасный люк. Может быть, самое важное, что удалось добиться в спектакле – преодоления традиционного для биографий великих разлома: на творца и управленца, на художника и пахаря. Одно, вроде, возвышенно и красиво, другое скучно, но именно это сочетание, может быть, ключ к уникальности. Дело даже не в том, что Станиславский в спектакле получился обычным, живым человеком – это уже стало общим местом, даже какой-то пошлостью; наоборот – необычным, театральным до мозга костей, человеком невероятной, феноменальной целостности. И его какая-то непреднамеренная, бесхитростная многоликость, и редкое умение думать, писать одновременно обо всем совсем этому не противоречит.

© РИА Новости, Сергей Пятаков
Сцена из спектакля "Вне системы"

На сцене – две женщины. Легкая воздушная красавица в красном платье с белым шарфом – Илзе Лиепа играет Айседору Дункан. И Лилина – в темном, немного нервна, чуть-чуть нелепа-кокетлива, всегде обеспокоенна. Дуэль-диалог двух женщин составлена из писем Станиславского. На экранах мелькает Эйфелева башня, летят шаржевые силуэтики в стилистике двадцатых, плывут строчки телеграмм. Автор писем один, а образа два – Станиславский пишет Дункан о о ее "классических руках" — романтично, возвышенно. Лилиной – как-то смешно, по-домашнему, с массой ласкательно-уменьшительных прозвищ, подписывается "Кокося". Дамы стреляют этими ласковыми словами как стрелами, победоносно, со скрытой яростью. Но это совсем не анекдот, из иронии рождается другая интонация – Станиславский пишет о том, как живет Дункан, с неприязнью — об ее отношениях с Зингером, и тут же, скоро, о том, как полюбил этого Зингера, мечущегося по танцевальной школе, помогающего причесывать детей и все обустраивать. Какая-то радость от того, что обманулся, радость от человеческого открытия.

© РИА Новости, Сергей Пятаков
Илзе Лиепа в роли Айседоры Дункан в спектакле "Вне системы"

Вообще, спектакль Серебренникова, по своей интонации, получился, может быть, совсем не юбилейным, порою страшным, пугающе современным – переклички времен неизбежны. Черные люди приходят в дом, завоевывают пространство, не снимают галош и шляп. "Репетируйте в своем тиятре!" — наставляет режиссера какой-то босяк из жилконторы. А Станиславский пишет о том, что "нельзя отнимать у художника мастерскую". Письмо Сталину, домашний арест, аресты родных, черных людей все больше. На сцену выносят огромный воздушный шар с узнаваемым портретом Станиславского, и черные люди топчут его, мнут, толкают.

И все-таки, "Вне системы" — это не только об одиночестве и одержимости, он, в первую очередь, о бессмертии, то есть о преодолении смерти – об этом последние слова Немировича. В общем, об этом же и слова Станиславского, его вопрос "В чем счастье на земле?" и ответ – про искусство, про познание мира, себя и души через искусство. Такие пафосные, вроде бы, слова, которые обычно пропускаешь мимо ушей, здесь, в спектакле становятся осознанным опытом, опробованным рецептом эликсира вечной жизни.

Оценить 0
Рекомендуем
РИА
Новости
Лента
новостей
Сначала новыеСначала старые
loader
Онлайн
Заголовок открываемого материала
Чтобы участвовать в дискуссии
авторизуйтесь или зарегистрируйтесь
loader
Чаты
Заголовок открываемого материала